Уезжать не хотелось. Тайке казалось, что все это происходит не по-настоящему, а будто бы во сне. Ее место было здесь, в Дивнозёрье, а не где-то в чужом городе, где она никого не знала. Но хуже всего было то, что она не знала, когда вернется…
Марфа взяла ее за руку и сжала ладонь, чтобы подбодрить. Мавка побоялась ехать одна на автобусе, а Тайкина мама оказалась совсем не против компании: даже предложила Марфе остановиться у нее на время прослушивания — мол, в новой двухкомнатной квартире полно места.
Пушок по привычке восседал у Тайки на плече и с самого утра бухтел: и встать-то пришлось рано, и вода с неба капает мокрая, и автобуса все нет и нет, а кушать страсть как хочется — с завтрака-то уже целый час прошел. Тайке очень хотелось его стукнуть, но она сдерживалась, чтобы коловершу случайно не приметила мама.
Дождь не прекращался, на лужах набухали и лопались пузыри, а в воде отражалось беспросветно-серое небо. Вдруг под крышу остановки, растолкав всех локтями, втиснулась бабка в зеленом полиэтиленовом дождевике с сумкой-тележкой в руках. Тайка вздохнула, но посторонилась, насколько это вообще было возможно, а вот мать, скривившись, фыркнула:
— Эй, нельзя ли поаккуратнее?
— Ой, кто бы говорил, — буркнула бабка, пинаясь еще сильнее: и тележкой своей нарочно по ногам проехалась. — Ты, Аннушка, совсем страх потеряла. Али забыла, о чем мы с тобой договаривались? Ты можешь делать что пожелаешь, но твое дитятко с дивьей кровью теперь наше.
И тут Тайка ахнула, вспомнив, где прежде слышала этот голос.
— Матушка Осень, вы?! — Ее лицо озарила улыбка, а вот мать, наоборот, побледнела как полотно:
— Тебе меня не остановить!
Она схватилась за подвеску на шее, и Тайка поняла, что мать носит какой-то оберег. Интересно, где взяла? Ведь сама она его сделать не могла — бывшей ведьме такое не под силу.
— Большую глупость ты затеяла, Анна, — старуха поджала губы. — Но я не стану тебя неволить. Просто предупрежу: добром это не кончится. Слово не воробей: вылетит — не поймаешь.
— Вы не волнуйтесь, матушка Осень. Я обязательно вернусь.
Тайка сперва сказала это шепотом: другим людям на остановке совсем ни к чему было слышать их беседу. Но спустя мгновение она поняла, что беспокоилась зря: вокруг давно царила гробовая тишина — никто не сопел, не кашлял, не болтал с соседями, не шуршал пакетом… Даже шум дождя стих, потому что все капли застыли в воздухе, так и не долетев до земли. Выглядело, будто весь мир поставили на паузу, как кинофильм.
— Надеюсь, это случится не слишком поздно… — В голосе седовласой ведуньи чувствовался холод. — Как-никак навья седмица начинается. Летней нечисти пора на покой, зато злая зимняя, наоборот, в силу входит. Нехорошо в такое время Дивнозёрье без ведьмы-хранительницы оставлять…
— Вот только запугивать нас не надо! — Маминого лица Тайка не видела, но почему-то была уверена, что та злится. В такие моменты ее зеленые глаза всегда становились темными, как болотные омуты: такого даже очками не скроешь. — Ты называешь это даром рождения, но я ничего такого себе не хотела и не просила. И Тая тоже. Мы люди и имеем право сами выбирать свою судьбу.
— Ты уже свой выбор сделала, — ведунья покачала головой. — Негоже после драки-то кулаками махать.
— Я — да. А вот Тае это еще предстоит.
— Да как же она решит, коли ты ей выбора не оставила? Слыхала, небось, про нитяной лес? Вот, считай, взяла ты свою ниточку и на нее перевязала. Взвалила на плечи малой девчонки непосильную ношу. А еще мать называется…
— Да что ты об этом знаешь?! У тебя разве свои дети есть?
Тайка не вмешивалась, но слушала и наматывала на ус. Понимала: непростые дела тут творятся, и многое из того, что будет в запале сказано, потом аукнуться может.
Старуха поправила седую прядку, выбившуюся из-под платка:
— Все вы мои дети: умные ли, глупые, а все одно сердцу родные. Не там ты недругов ищешь, Аннушка. Настоящий твой враг в городе прячется, ох, чую его гнилой дух… — она шумно втянула носом воздух.
Мать шагнула вперед. Тайка видела, как напряглись жилы на ее руках, как сжались кулаки, а ногти впились в ладони.
— Тогда что же ты меня гнала взашей всякий раз, когда я в гости приезжала? Камни под ноги подсовывала, ветками хлестала, дождем с чистого неба мочила?
— Нешто оби-и-иделась?! — не без ехидства протянула бабка. — Тебе, выходит, можно куролесить и нос задирать, а мне нельзя? Знаешь, как больно, когда ты к кому-то со всей душой тянешься, а тебе в ответ дулю с маком кажут? Я так рассудила: хлебни-ка и ты из моей чаши, Аннушка, попробуй на вкус не медок, а горечь полынную. Может, одумаешься… Ну, вспылила, с кем не бывает.
Мать на мгновение замерла, будто в нерешительности, а седая ведунья улыбнулась: от ее глаз, будто солнечные лучики, разбежались морщинки… казалось, вот-вот рассмеется бабка — и кончится дождь, а вместе с ним уйдут и все невзгоды. Но нет: мать вдруг вскинулась, бросила зло и отрывисто:
— Знаешь, я уже не маленькая девочка, чтобы верить в твои сказки! Забирай обратно и мед, и полынь. Оставь нас в покое!
Миг — и в мир снова вернулись запахи и звуки, зависшие капли наконец-то упали на землю, люди загалдели, хватая сумки: к остановке подъезжал долгожданный автобус.
Матушка Осень же просто исчезла, словно ее тут никогда и не было.
Странные дела творятся (2)
***
Всю дорогу до города они ехали молча. Марфа, прижимаясь лбом к окну, вовсю таращила глаза и то и дело восторженно ахала, Пушок спал, свернувшись калачиком у Тайки на коленях, и даже тихонько похрапывал, а мать смотрела в одну точку, погрузившись в явно очень грустные мысли.
Она очнулась, только когда автобус прибыл на автовокзал, и засуетилась, доставая с полок сумки. Тайка была уверена: вся эта бодрость напускная — наверняка на душе у мамы до сих пор скребли кошки.
Ко второй половине дня распогодилось и сквозь тучи проглянуло золотое осеннее солнце, поэтому они решили добираться от вокзала до дома пешком — идти было совсем недалеко: всего несколько кварталов. Выспавшийся Пушок гордо обозревал окрестности и шипел на пробегавших мимо собак.
Желтую шестнадцатиэтажку Тайка увидела издалека и сразу узнала, хотя прежде не была в новой маминой квартире — только видела на фото дом и голые стены еще до ремонта. Теперь ей было очень интересно, как все изменилось.
Мама остановилась у подъезда и достала ключи:
— Ох, готовьтесь, девочки, у нас лифт не работает, придется на десятый этаж пешком топать.
— Ничего, после стольких часов в автобусе полезно немного размяться, — бодрым голосом отозвалась Тайка. — А ну-ка, кто первым до десятого?
Пушок, раскрыв крылья, с радостным уханьем рванул вверх. Тайка припустила за ним, но где-то в районе восьмого этажа остановилась. Тягаться с коловершей было непросто — у него вон какие крылья! А мама с Марфой все равно отстали. Так что она решила ненадолго присесть и отдышаться.
Тайка подошла к подоконнику, но заметила, что там уже занято. Сперва она подумала, что в подъезд пробрался какой-то бездомный, и попятилась, чтобы не разбудить сухонького бородатого деда, скрючившегося под старым одеялом, из которого в местах разъехавшейся стежки клочьями торчала вата.
Но, приглядевшись получше, Тайка поняла: это был вообще не человек. Больше всего старичок напоминал домового, но те обычно жили в квартирах, а не на подоконнике возле мусоропровода. Наверное, это какая-нибудь особая городская нечисть. Может, подъездный? Лестнично-клеточный?.. Или как его еще назвать?
Осторожно, чтобы не потревожить деда, она поправила одеяло, сползшее с острого худого плеча, и медленно потопала на десятый, чтобы вместе с Пушком дождаться остальных.
Когда мама подошла и, звеня ключом, открыла дверь, Тайке показалось, будто бы из квартиры вдруг дохнуло ледяным холодом. Может быть, окно осталось открытым? Да, наверное, сквозняк! Странно только, что Кладенец на шее шелохнулся и потеплел, будто очнулся ото сна…
