Яна пробежалась пальцами по струнам, прикинула звучание. Она давно уже не пела. Последний раз, когда они гимн разучивали.
Но сейчас душа просила иного.
К примеру…
Блатные песни? Да кто ж его знает… но мужчины на кордоне песни о войне любили. И Яна тоже. Вот как хотите, не все песни о ней настоящие, но есть ведь и те, мимо которых не пройдешь.
Аккорд…
Еще один…
– Давным-давно была война… [99]
Потом последовали баллада о красках. О маленьком человеке. О неизвестном солдате. О времени, которое выбрало нас… [100]
Синий платочек, смуглянка…
Сколько этих песен, которые оставили отцы и деды? Сколько их, политых кровью солдат и присыпанных пылью дорог? Песен, которые не сложены поэтами. Песен, которые проросли из человеческих сердец и отданы, словно цветы.
Они звучат всего пару дней в году. А надо бы – каждый день. Ну хоть по одной, по две. Но именно тогда, когда их могут услышать. Именно в то время…
Яна пела.
Мужчины слушали.
Тихо-тихо. Словно вставали перед их глазами те дороги и те солдаты… А какая, в общем-то, разница? Миры, века, чины, звания, города и языки?
А если просто любишь свою родину?
Если защищаешь то, что любишь?
Тогда и могут понять блестящие офицеры простого крестьянина. Не важно ведь, кто ты и откуда. Важно, что ты отдаешь жизнь за родину.
И мужчины слушали.
Стояли офицеры, вперемежку с солдатами. Стоял и генерал, который хотел было цыкнуть на императрицу… вежливо, конечно, и загнать ее обратно в палатку, неуместно ж… с нижними чинами сидеть. Стоял молоденький поручик, торопливо царапающий карандашом на листе… И один из солдат посмотрел на беднягу, как он мучается с сумкой, едва не прорывая лист плохим карандашом, да и подставил ему спину.
Пиши, пока поют…
Они стояли…
Яна поняла, что больше не выдержит, и отставила гитару.
– Простите. Торы, жомы… простите.
Императрицы не ревут ревмя. Уж точно не на виду у всех. И носы у них не краснеют, и не распухают, и вообще – не подобает!
До палатки Яна добежать успела. И даже заползти внутрь, и вцепиться зубами в подушку.
А потом громкий спор, который начался между двумя офицерами, заглушил напрочь все ее всхлипывания и стоны. Мужчины все отлично понимали. И императрицу пожалели. По-человечески… видно ж, что тяжело бабе. Тут любому тяжко будет.
А Яна плакала навзрыд, до истерики. До судорожной икоты и ледяных рук.
Все будет хорошо.
Наверное.
Когда-то и у кого-то, пусть все будет хорошо. А она… она выбрала свою судьбу. Только вот иногда почему-то очень больно…
Анна, Россия
– Папа, здравствуй. Как ты? Как дела?
– Янка, если ты по делу позвонила, так и говори, а не морочь мне голову.
Петр Воронов человеком был конкретным донельзя. Дела?
Жив, здоров, не съеден, не надкусан. Дозвонилась же? Вот и отлично! А попусту воздух сотрясать нечего! Социальные ритуалы не для родных и близких придуманы. Они как раз для тех, между кем нет ничего, кроме общей генетики. А так-то, может, и чужие это люди…
– Ну… если по делу… пап, я замуж выхожу, – решилась Анна.
– Надеюсь, за Савойского? – даже не удивились в трубке.
– Д-да…
– Вот и отлично. Мужик правильный, вразнос тебе пойти не даст.
– Это когда я вразнос ходила? – искренне удивилась Анна. Вот, с ее точки зрения, разноса в Яниной жизни и вообще не случалось.
Сережа Цветаев?
Вот еще, аргумент…
Других-то мужчин не было. И интереса не было. И даже флирта. Работа, сын и снова – сын и работа. Все очень четко, жестко, по графику. Иначе не выжить.
– А могла бы, – наставительно заметил любящий отец. – Когда у бабы дела нет, она обязательно вразнос пойдет. Природа ваша такая…
– Пап!
– Ладно, ладно. Яна, я за тебя безумно рад, дочка. На свадьбу-то пригласишь?
И столько тепла было в голосе мужчины, столько любви, что стоили эти слова сотен тысяч признаний. А может, и побольше.
– Конечно! Я… я думала, ты будешь против.
– Против счастья своего ребенка?
– Ну… кордон?
– Он куда-то деться собирается? Ты лучше к нам приезжай сюда, в свадебное путешествие. Покажем твоему мужу и детям наши места. Ну… старшенькой.
Анна едва не прослезилась.
– Папа…
– Я что – чурка с глазами? Не вижу, что девочке мать нужна? А тебе – дочка… вот все и сложилось удачно.
– Обязательно приедем!
– Вот и давай, давай… а то взяла моду – сопли разводить. Хоть платок-то есть?
– Есть, – вовсе уж по-простецки хлюпнула носом Анна. – Пап… я тебя люблю.
– Я догадываюсь. И тоже тебя люблю, дочка. Жду приглашения, а то хозяйство надолго не оставишь…
Анна попрощалась и долго смотрела на зажатый в руке телефон.
Вот ведь как бывает. Ее отец ее любит. Даже пусть это другой мир – ей повезло.
Они поженятся с Борисом.
И обязательно съездят в свадебное путешествие.
А потом…
Слезы все-таки закапали на прозрачный экран. Анна помнила, что должна их оставить. Но как же это тяжело. Как больно.
Она справится.
А они справятся без нее.
Но правильные слова не приносили утешения. И слезы текли и текли, и почему-то не заканчивались.
Спасибо тебе, Хелла.
Меншиков, Свободные герцогства
– И вот это – ВСЕ?!
Доктор Ромарио и поверить не смел.
Сидит, понимаешь, в банке тварь страшенная и бессмысленная, таращится своими лупешками и, наверное, еще и ядовитая.
Врет купец!
Точно!!!
Но… лекарство-то помогает?!
– Вот те Творец истинный! – осенил себя знаком Федор Михайлович. – Не вру!
И выложил на стол еще и большую коробку. Ее величество рассказывала, называется это не по-человечески: «презентация».
А по-нашему, по-русински, товар надо лицом показать. Вот и стараемся.
В первом отделении была медведка – уже дохлая. Во втором она же, но обработанная и высушенная. В треть- ем – частично перетертая, в четвертом уже конкретно порошок…
Ну, тут и доктор поверил.
– Невероятно!
Федор Михайлович улыбнулся, успешно спрятав это в роскошной бороде.
– А все ж таки она работает. Али нет?
Доктор Ромарио кивнул:
– Еще как работает! У меня восемнадцать детей в клинике, так вот! Ни у одного нет ухудшений. А улучшения есть у восьмерых. Еще двое практически выздоровели. И я посоветовал их родителям сухой и теплый климат.
Федор Михайлович кивнул:
– Да, так оно, поди, и правильно.
Доктор поворачивал банку, влюбленными глазами глядя на медведку. Та смотрела на доктора с подозрением. Ходят тут всякие… с которыми гнезда не построишь!
– Федор Михайлович, миленький, я уже и заявки подал, и землю приобрел, благо нам не фабрику строить, нам пока начать, потом развернемся. И даже первоначальные здания уже есть. Но вы мне главное скажите!
– Что именно? – насторожился купец.
– Откуда вы секрет узнали? Федор Михайлович, вы поймите, я ж рискую. Мы сейчас производство запустим, а там и хозяин объявится, а глядишь… суды пойдут… Ради детей я и не на такое пойду, но знать-то надо.
Жом Меншиков погладил бороду.
И раскололся:
– Секрет сей доверила мне лично императрица Анна Петровна.
Доктор открыл рот.
Закрыл.
Задумался.
– Императрица?
– В Русине сейчас неспокойно, тяжко, тошно и грустно. Случается и так, что дорожки пересекаются, – намекнул купец. – И я оказал ее императорскому величеству определенную помощь, за что меня и отблагодарили фамильным секретом.
Дело было не совсем так. Но разве это важно?
Нет, не важно…
Доктор прикинул так.
Прикинул этак. Выходило по-любому неплохо. Императорская семья-то с ним судиться точно не будет. А доходы…
О, доходы даже сейчас превосходят любое воображение. Ладно еще – дети. Тут доктор просто физически не мог драть три шкуры… ладно. Не со всех родителей. С некоторых драл, а чего б и не, коли те не обеднеют? А вот со взрослых, да с богатых…
