Восхождение Плотника (СИ) - Панарин Антон

Крик разнёсся по лесу. Петруха заорал так, что с ближайших ёлок посыпалась хвоя. Низкий утробный рёв раненого зверя. Кислота мгновенно начала разъедать кожу. Рукав рубахи задымился и расползся лохмотьями. Под ним обнажилась краснеющая плоть. Ткани горели, пузырились и мокли сукровицей. Будто кто-то плеснул на руку кипящим маслом.

Петруха дёрнулся назад, пытаясь оторвать щупальце. Ничего не вышло. Слизень держал мёртвой хваткой. Чем сильнее парень дёргался, тем крепче тварь стискивала руку. Логично, слизень ведь охотник. Его жертва не должна вырваться.

Времени на раздумья не оставалось. Я занёс вилы над головой и побежал на помощь Петрухе.

Петруха орал и дёргался. Его глаза расширились от ужаса и понимания, что совсем скоро он может стать пищей для этого «безобидного» малыша. А может его пугало понимание что лещи Анфискиного бати, всё дальше уплывают из его огромной лапищи тающей в кислоте.

Кожа на руке уже пошла волдырями. Ещё немного, и кислота доберётся до мышц. Потом до сухожилий, потом до кости. А потом будет уже нечего спасать.

— Петруха! Держись! — Заголосил я и ударил вилами со всей дури.

Глава 12

Вилы рассекли воздух и лишь чиркнули по ядру. Слизень мгновенно отреагировал выбросив мне в лицо полупрозрачное щупальце. Я резко отдёрнул голову влево едва не рухнув на бок. Выдернув вилы я отскочил в сторону и услышал душераздирающий вопль Петрухи.

— Ярый! Помоги! — заголосил он дёргаясь что есть мочи.

— Я этим и занимаюсь. — Рыкнул я и снова пошел в атаку.

Слизень взметнул щупальце вверх и обрушил его на меня. Увы в этот раз уклониться я банально не успел. Кислотный жгут хлестанул по ноге так, что штанину моментально разъело, а вместе с этим лопнула и кожа начав заливать ногу горячей кровью. Боль прокатилась пульсирующей волной заставив меня сжать зубы и нанести новый удар!

На этот раз я не колол, а лупил вилами словно кувалдой. То есть бил плашмя. Четырёхзубое орудие врезалась в тело слизня. Три зубца прошли мимо, а вот четвёртый угодил прямо в ядро раскрошив его на мелкие части.

Слизень разлетелся во все стороны. Буквально взорвался. Куски студня разбрызгались по хвое, по стволам, по моей рубахе, заляпали Петруху. Щупальце на руке Петрухи обмякло и отвалилось.

Петруха рухнул на землю как подкошенный. Он принялся кататься по земле, прижимая руку к груди жалобно поскуливая.

Я подбежал к нему и осмотрел руку. Зрелище было паршивым. Кожа от запястья до середины предплечья растворилась обнажив мышцы. Выглядело это как весьма паршивый химический ожог. Однако радовало то что кисть Петрухи по прежнему двигалась. Пальцы сжимались и разжимались. Значит, сухожилия и нервы пока целы. Это уже хорошо, могло быть гораздо хуже.

— Петруха, встаём! Надо к лекарю, немедленно!

Парень будто меня не услышал погрузившись в свои страдания. Пришлось со всего размаха врезать ему пощёчину.

— Петя твою мать! Подъём! Если рану не обработать, то можешь без руки остаться!

Мой крик магическим образом подействовал на амбала и он вскочил с земли, пошатнулся и едва снова не рухнул в хвою. Я вовремя подхватил его закинув здоровую левую руку себе на плечо. Он навалился всем весом, отчего у меня подогнулись колени. Тяжеленный зараза!

Мы заковыляли обратно к деревне. Петруха скрипел зубами и тихо поскуливал. Каждый шаг отзывался болью в его руке. Я видел это по лицу. Челюсти стиснуты, глаза мокрые, жилы на шее вздулись. Крепкий парень, не ноет и не жалуется.

Дорога до деревни заняла целую вечность. Точнее, минут сорок. Но каждая минута тянулась как смола из трещины. Пару раз Петруха едва не потерял сознание. Побледнел как полотно, глаза закатились. Я хлопал его по щеке и орал в ухо. Это работало, хоть и не сразу.

К лекарской избе мы добрались мокрые от пота. Я выглядел ненамного лучше Петрухи. Ноги гудели, спина трещала, дыхание сбилось. Это тело всё ещё дохлое, как осенняя муха. Бронхит не отпускал, лёгкие свистели на вдохе.

Лекарь оказался на месте, кстати его звали Савелий. Сухой, жилистый старик с цепким взглядом. Он осмотрел руку Петрухи быстро и деловито. Промыл отваром, наложил какую-то травяную мазь. Петруха зашипел и дёрнулся. Савелий рявкнул на него и продолжил работу. Перевязал чистой холстиной, закрепил повязку узлом.

— Сухожилия целы, — объявил лекарь, вытирая руки. — Кости не задеты, нервы живы. Повезло тебе, дурья башка. За малым калекой не стал.

Петруха выдохнул с видимым облегчением.

— Но ближайшие месяцы забудь про правую руку. Ты ей даже задницу не сможешь подтирать. Левой учись. Мазь менять каждый день, повязку тоже. И не мочить, ни в коем случае!

Савелий повернулся ко мне и смерил взглядом. Во взгляде читалось: «Какого лешего вы полезли на слизня вдвоём?» Но вслух он этого не сказал. Мудрый человек, знает, что упрёки после драки бесполезнее. Как ремонт фундамента после обрушения дома. А на прощание он добавил:

— С вас дуралеев двадцать серебряников.

— Чего? Два золотых за мазь? А ну развязывай эту погань, само заживёт! — Взбеленился Петруха услышав такие расценки.

— Успокойся. — осадил его я толкнув к выходу. — Мы заплатим, но немного позже.

— Ясен пень заплатите. Другого то лекаря в деревне нет. А мази вам хватит от силы на неделю. — Кивнул лекарь. — Ногу твою обрабатывать не буду. Там считай ничё и нет. А воспаление само пройдёт, не сегодня, завтра.

Я бросил взгляд на ногу про которую совсем позабыл и правда. Там была лишь запёкшаяся кровь от удара щупальцем, да большой покрасневший участок кожи. Страшного конечно ничего нет, вот только теперь одна из штанин значительно укоротилась, а это паршиво.

Мы вышли из лекарской избы на улицу и Петруха тяжело вздохнул. Он стоял, прижимая перевязанную руку к животу и выглядел как побитая собака. Глаза виноватые, плечи опущены, губа прикушена. Раньше он казался мне ожившим шкафом. Сейчас он напоминал шкаф с отломанной дверцей из вздувшейся фанеры.

— Ярый, ты прости меня, — пробасил Петруха, глядя в землю. — Паршивый из меня работник выходит. Ты всё объяснял, а я замешкался и вот…

В его голосе звучала такая искренняя тоска, что мне стало жалко парня. На стройке я видел работников, которые косячили и потом мучились от стыда. Хороший признак, кстати. Значит, совесть есть. Работяга без совести опаснее бракованного крана. А совестливый не только исправится, но и станет лучше. Обязательно станет.

— Не пори чепуху. Тебе просто не повезло. Рука заживёт, — продолжил я уверенным тоном. — А в мастерской ты мне и с одной рукой пригодишься. Будешь столешницы шлифовать, заготовки подавать, лак размешивать. Короче без работы не останешься.

По лицу Петрухи медленно расплылась улыбка. Широкая, открытая, как ворота амбара. Он выпрямился и перестал горбиться. Даже перевязанная рука уже не казалась катастрофой.

— Спасибо, Ярый. Ты мне жизнь спас то. А ещё если на Анфиске женюсь, сына в твою честь назову! Я теперь тебе по гроб жизни обязан.

— Так, давай без гробов, — усмехнулся я. — Иди отдыхай. Как понадобится твоя помощь, я сообщу.

Петруха кивнул, развернулся и зашагал по улице. Даже со спины было видно, как ему полегчало. Шёл бодро, расправив плечи. Перевязанную руку держал осторожно, но без трагизма. Выживет, куда он денется, на таких всё заживает как на собаке.

Эх, что-то день не задался. Петруха выбыл. Других самоубийц в округе я не вижу. Зато вижу выросший долг. Мало того что я должен ростовщику кучу монет, так теперь ещё и лекарю два золотых задолжал. Просто восхитительно…

Единственный способ выбраться из долговой ямы, это начать массово производить столы из эпоксидки. Значит, надо придумать способ охотиться в одиночку. Безопасно, эффективно и желательно без риска для жизни. Настоящая инженерная задача.

Я сел на лавку возле мастерской и задумался. Мозги заработали в привычном режиме. На стройке любую проблему можно решить. Нужно лишь правильно сформулировать задачу. Есть объект, слизень. Есть цель, уничтожить слизняка. Есть ограничение, нельзя подходить близко.