Великий Кузнец (СИ) - Олл Анри

Жрец Агнбера, старый человек с обритой головой и руками, покрытыми татуировками в виде языков пламени, произнёс короткую речь. Не о богах, а о деле: о тяжком труде, о чести, закалённой в огне, о том, что мастер оставляет после себя не только изделия, но и учеников, и память. Потом он взял факел от вечного огня и поднёс к ложу. Сухие дрова, пропитанные маслами, вспыхнули мгновенно. Огонь поглотил тело Григория Железнова не яростно, а торжественно, с тихим, мощным гулом, вознося к куполу столб чистого, горячего пламени и дыма, пахнущего ладаном.

…

На следующее ранее утро мы с Аней получили от жрецов небольшой бронзовый ларец. В нём лежал пепел, просеянный от углей.

Мы поднялись на средние уровни пирамиды, туда, где городские стены кое-где обрушились от времени, открывая вид на горизонт. Здесь, на краю, у подножия одной из таких разрушенных стен, было тихое место. Сюда приходили те, кто хотел, чтобы прах их близких не лежал в земле, а стал частью ветра, что гуляет между мирами.

Аня открыла ларец. Она не плакала сейчас: её лицо было бледным, но спокойным. Девочка взяла щепотку серого пепла и протянула руку над пропастью. Я сделал то же самое.

Утренний ветер, прохладный и упругий, подхватил лёгкую пыль и понёс её прочь: вниз, вдоль древней каменной кладки, а потом вверх, растворяя её в серой дымке, что по слухам клубилась над бездной. Частица Григория: мастера, воина, мечтателя, уплывала туда, куда он сам и подавляющее большинство так никогда и не отваживались пойти, к самому краю осколка. Сейчас он становился пылью на ветру и частью этого вечного, бескрайнего небытия.

Мы стояли молча, пока последние крупинки не исчезли из виду. Потом Аня закрыла пустой ларец и прижала его к груди. Я положил чистую руку ей на плечо. Внизу, под нами, просыпался огромный, равнодушный, жестокий и прекрасный Аргонис. А у нас не было дома, но был этот ветер и тихая, холодная ясность в сердце, что жизнь, какой мы её знали, закончилась.

…

32. Решение о будущем

…

«Костяной череп» за эти дни стал для нас не таверной, а убежищем: серым, дымным, пахнущим кислым пивом, дешёвым табаком и старой древесиной. Комната на втором этаже, под самой крышей, была крошечной: две узкие койки, грубый стол, один стул и крошечное окошко, через которое был виден лишь угол соседней крыши и клочок неба Аргониса, а точнее стены дворцовой цитадели. Зато она была относительно дешёвой, и хозяин, угрюмый тип с шрамом через глаз, не задавал лишних вопросов, если монеты звенели исправно. К тому же, вряд ли он мог не слышать о случившемся по соседству.

Выбор пал на это место не случайно: оно было в нескольких шагах от пепелища «Алой Подковы». Каждое утро я выходил и видел чёрный остов, вокруг которого уже сновала жизнь: мародёры-старьёвщики копались в пепле в поисках оплавленного металла, городские службы все еще медленно продолжали разбор завалов. Было странно и горько наблюдать, как место, бывшее центром нашей вселенной, становится просто проблемой городского благоустройства.

Эти дни прошли в каком-то тумане и механическом существовании. Я занимался делами, которые казались важными, но на деле лишь оттягивали момент, когда придётся смотреть в будущее. Очень помогло несколько соседей, через них я договаривался с похоронной гильдией, с храмом Агнбера, с помощью одного из соседей-кузнецов, который проявил редкую для этих мест жалость, мы оценили и продали немногое уцелевшее: несколько недоделанных клинков, которые не тронул огонь, ящик с инструментами Григория среднего качества, даже обугленные, но ещё целые балки пошли на продажу. Единственное, что я осмелился оставить себе это несколько мелких инструментов вроде напильника и, главное, магическое устройство похожее на лупу. Удивительно, но оно было полностью невредимо, лежа в своем футляре. Такое быстро продать не удастся, разве что по очень бросовой цене. В итоге, выручили немного: оплатив услуги храма, у нас осталось несколько серебряников и горсть медяков. Это были гроши, но они давали нам пару недель передышки.

Я несколько раз прочёсывал окрестности «Костяного черепа», надеясь увидеть знакомые лица: Бориса Каменева, Льва Зоркого, Катерину, может Игнат Рыжебород заглянул бы за кружкой эля. Но их не было: мир авантюристов жил по своему ритму, и наша трагедия была для него лишь эхом на окраине. Наверное, они еще не скоро узнают о случившемся: эта надежда оказалась призрачной, лишь подчеркнув наше одиночество.

Аня большую часть времени молчала: она сидела на кровати, обняв колени, и смотрела в стену. Иногда я заставал её, когда она тихо плакала, уткнувшись лицом в подушку, иногда она могла вдруг задать простой вопрос: «Яр, а что мы будем есть сегодня?» - и в её голосе была не детская беспомощность, а глубокая, взрослая усталость. Я порой заставлял её есть, следил, чтобы пила воду. Она слушалась, но её послушание было пугающим, пассивным, будто душа её всё ещё осталась там, в той горящей кухне. Ей было всего четырнадцать, и весь её мир рухнул за одну ночь.

А я… я был растерян. Да, внутри сидел опыт человека из другой жизни, знавшего цену бюрократии, арендной платы и психологических травм. Этот опыт подсказывал алгоритмы: составить бюджет, оценить риски, рассмотреть варианты. Но он был беспомощен перед детским телом, перед отсутствием реальной власти, перед леденящим страхом за это молчаливое дитя на соседней кровати. Я чувствовал себя неловко: мне, по сути, было больше, чем двенадцати, но в этом мире я был именно двенадцатилетним подмастерьем почти без гроша за душой. Для столичного города все, что у меня было - это не деньги, а смех. Моя «взрослость» была призраком, который не мог подписать контракт, не мог требовать справедливости, не мог защитить нас физически от реальных угроз.

И каждый вечер, глядя на то, как медяки исчезают из кошелька, я заставлял себя думать. Варианты вырисовывались чёткими и безрадостными. Если отбросить простой вариант пойти в безранговые наемники-подсобники, то…

Вариант первый: окраина. В любом случае, как и в варианте выше, требовалось уехать из самого сердца Аргониса, прочь от квартала Старых Стен, от всевидящих глаз барона Лествицы. Пересечь внешние стены, поселиться в одной из слобод, что теснятся у их подножия. Там жизнь дешевле, люди проще, опасность со стороны обиженного дворянина будет призрачнее, наверное. Я мог бы найти работу подмастерьем: не у такого мастера, как Григорий, конечно. У какого-нибудь деревенского кузнеца, что чинит плуги, подковывает волов и колит лезвия для кос. Работа тяжёлая, грязная, скучная, но я основы знал. Горн раздуть, металл до нужного цвета нагреть, держать заготовку: справлюсь. Платят там копейки, но, возможно, хватит на еду и крышу над головой. Для Ани это могло бы стать тихой гаванью, местом, где она могла бы медленно, очень медленно приходить в себя, где её не будут преследовать тени прошлого.

Вариант второй: бегство домой. Дождаться Василия-купца или любого другого каравана, идущего в сторону Зорени и вернуться. К отцу, к матери, к тёплому, пахнущему деревом и хлебом дому, где тебя любят просто за то, что ты есть. Я почти не сомневался: Степан и Анастасия, узнав нашу историю, распахнут двери и примут Аню как родную дочь. Ей там будет безопасно, тепло, её будут лечить заботой и тишиной родных полей да хвойных лесов. А я…

Я мог бы снова стать плотником: работа честная, знакомая. Но мысль эта вызывала во мне тихую, но упрямую панику. Почему-то это означало похоронить все мечты, которые частично зародились и точно окрепли здесь, в Аргонисе, мечты о магии, о ремесле, о том, чтобы вырваться из предначертанной колеи. Мечты, которую частично передал мне мой учитель. Словно это предательство по отношению к самому себе и к той искре, которую зажёг во мне Григорий. Зорень: там нет фестивалей кузнецов, нет гильдий авантюристов, нет библиотек, где можно что-то узнать о своём даре, нет даже намёка на ту жизнь, о которой я начал позволять себе думать. Однако, было кое-что поважнее: пускай путь в Зорень немного опасен и стоит много серебра, все же, это явно был бы выбор в пользу безопасности и благополучия Ани.