Великий Кузнец (СИ) - Олл Анри

Лежа в темноте и слушая ровное, но беспокойное дыхание Ани, я метался между этими полюсами, пытаясь выдумать третий и четвертый варианты. Быть взрослым в мыслях оказалось в тысячу раз тяжелее, когда за каждое решение отвечаешь не только своей, но и чужой судьбой.

«Что же мне предпринять?» - этот вопрос висел в душном воздухе комнаты, смешиваясь с запахом старого дерева и отчаяния. Ответа не было. Было только тяжёлое, давящее молчание будущего, требовавшего выбора. И время, которое таяло с каждым звоном уходящей в таверну монеты.

…

Наступившее утро не принесло ясности, но принесло осознание: времени на раскачку нет. Медяки таяли, Аня пребывала в тихом оцепенении, а город вокруг жил своей жизнью, абсолютно не заботясь о нашей растерянности. После скупого завтрака (хлеб, сыр, вода) я твёрдо сказал Ане, что ухожу по делам и вернусь к обеду. Она лишь кивнула, не отрывая взгляда от окошка. Это её молчаливое доверие, её беспомощность, давили на плечи тяжелее любой кувалды.

Я вышел на Кривой переулок. Утро в квартале Ремесленников было шумным и деловитым. Со всех дворов доносился стук молотков, визг пил, запахи свежей стружки, кожи, разогретого масла и металла. Люди спешили по своим делам с озабоченными лицами: наш траур, наша потеря были здесь невидимы.

Мой путь лежал через оживлённый торговый квартал к трактиру «Золотой Якорь». Я шёл быстро, почти бежал, стараясь заглушить внутреннюю дрожь действием. План был прост как стальной слиток: найти Василия. Если найду - описать ситуацию, договориться о возвращении в Зорень, даже если придётся отдать последние серебряники. Если его нет - искать любой попутный караван, идущий в ту сторону. И если этот план рухнет - тогда, уже после обеда, я отправлюсь за внешние стены, в слободы, и буду стучаться в каждую кузницу или мастерскую, предлагая себя в подмастерья за еду и кров. Можно будет также обратиться и к Ивану Молоту за рекомендацией, либо советом. Вряд ли он возьмет второго подмастерье, да еще и с девчонкой, однако точно поможет хоть чем-то.

Торговый квартал встретил меня волной звуков и запахов. Крики зазывал, бряцание весов, ржанье лошадей, ароматы свежего хлеба, пряностей, вяленого мяса и, конечно, менее приятные: навоза, пота и тухлой воды. Я пробирался сквозь толпу, цепким взглядом выискивая знакомые лица или повозки. Сердце колотилось, но не от усталости, а от тревожной надежды.

«Золотой Якорь» был солидным, хоть и не роскошным заведением: двухэтажное каменное здание с добротной дубовой дверью и вывеской в виде якоря, покрытого позолотой. Здесь останавливались купцы средней руки, вроде Василия.

Я толкнул дверь. Внутри царила утренняя, деловая атмосфера. Несколько купцов в дорожных плащах обсуждали что-то за столиками, прихлёбывая из глиняных кружек. Слуги протирали полы. В воздухе витал запах жареной колбасы, лука и свежего хлеба.

И он был там. Василий сидел за угловым столиком, заканчивая поздний, неторопливый завтрак: яичница с салом, ломоть ржаного хлеба, кружка чего-то горячего. Он выглядел так же, как и месяц назад: аккуратная бородка с проседью, умное, расчётливое лицо, добротный кафтан. Увидев меня на пороге, он сначала лишь скользнул оценивающим взглядом, как на любого вошедшего. Потом его брови медленно поползли вверх.

- Яр Громов? - спросил он, и в его обычно спокойном голосе прозвучала неподдельная искренность. - Подойди, парень.

Я подошёл, чувствуя, как ноги стали ватными. Всё, что я готовил сказать, вдруг скомкалось где-то в горле.

- Господин Василий, - начал я, и голос мой прозвучал хриплым и чужим. - Мне нужна ваша помощь. Нас постигла беда.

И я начал рассказывать. Кратко, но без утайки: нападение банды, смерть мастера, пожар, наше бедственное положение с Аней. Голос сначала дрожал, потом выровнялся, стал сухим и чётким, как отчёт. Я говорил о бароне Лествице и о бесполезности моих обвинений. Говорил о том, что нам нужно уехать.

Василий слушал, не перебивая. Его умные серые глаза не отрывались от моего лица. Когда я закончил, он тяжело вздохнул и откинулся на спинку стула.

- Слухи до меня уже доходили, - сказал он тихо, глядя куда-то мимо меня, в пространство. - О пожаре в квартале Старых Стен, о погибшем кузнеце. Я даже пытался тебя разыскать, мальчик. Спрашивал у людей на рынке, заезжал к развалинам. Но тебя там уже не было. Думал, может, к отцу уехал или ещё куда.

Он помолчал, его пальцы постукивали по грубому дереву стола.

- Аня… дочь его жива? - спросил он.

- Жива, - кивнул я. - Но… ей очень плохо, она почти не говорит.

Василий кивнул, как будто что-то для себя решил. Его взгляд снова стал деловым, но в нём теперь читалась твёрдая решимость.

- Так. Брось ты эту комнату в «Костяном черепе», - сказал он резко. - Это место для… наемников, а не для детей в беде. Я сниму для вас с Аней комнату здесь, по соседству. Тихо, чисто, и кормить будут. За мой счёт, пока не уедем.

Я открыл рот, чтобы возразить, предложить свои жалкие монеты, но он отрезающе махнул рукой.

- Молчи. Не до того сейчас, и работу я тебе дам. Будешь помогать моим людям: грузить-разгружать товары, ухаживать за лошадьми, что-то по мелочи по хозяйству здесь, в трактире. Как подсобный рабочий. Платёж - кров, еда и место в моём караване, когда через пару недель тронемся обратно в Зорень.

Он посмотрел на меня строго, почти по-отцовски.

- Договорились? Или у тебя есть другие, более дурацкие планы?

Во мне что-то дрогнуло и рухнуло. Не ожидание чуда, а та ледяная глыба отчаяния и ответственности, что сжимала грудь все эти дни исчезла. Появился мост: хрупкий, временный, но мост через бездну ближайшего будущего. Не нужно было сегодня же идти в слободы, униженно проситься в подмастерья. У Ани будет крыша и еда. У меня - занятие и цель.

- Договорились, - выдавил я из себя, и голос снова подвёл, став сдавленным. - Спасибо вам, господин Василий. Большое спасибо.

- Ладно, ладно, - буркнул он, отводя глаза, будто смущённый искренностью. - Кончай киснуть. Сейчас я договорюсь с хозяином насчет комнаты. А ты беги, забирай ту девочку и ваши пожитки. Приводи сюда и смотри, чтобы она поела как следует. Понимаешь?

Я кивнул, не в силах вымолвить больше ни слова. Развернулся и почти выбежал из трактира. Утреннее солнце, пробивающееся сквозь дымку над Аргонисом, вдруг показалось не таким уж равнодушным. Путь был выбран. Не самый смелый, не самый амбициозный, но единственно верный сейчас. Мы едем домой. А там… там будет видно. Главное - вывести Аню из этого ада, дать ей шанс снова стать собой. А уж потом можно будет думать и о своей судьбе, и о мечтах, и даже… возможно, о холодной, отложенной на потом мести.

…

33. Начало восстановления

…

Две недели в «Золотом Якоре» прошли под знаком тяжёлого, но целительного труда и медленного, хрупкого душевного выздоровления.

Моя жизнь свелась к простому, почти примитивному ритму. Я стал грузчиком (помощником), подсобным рабочим, мальчиком на побегушках. Работа начиналась на рассвете, когда двор трактира ещё пах ночной сыростью. Помощники Василия (настоящие грузчики - двое крепких, неразговорчивых мужиков по имени Фёдор и Семён) сразу взяли меня в оборот. Они не были злыми, но и сюсюкаться не собирались: я был ещё одной пусть и слабой, но парой рук, и руки эти должны были работать.

Я таскал тюки с шерстью и льном, мешки с зерном и солью, ящики с керамикой и скобяными изделиями, знакомые табуретки и другую мебель. Грузы были разными: одни - относительно лёгкими, но громоздкими, другие - небольшими, но чудовищно тяжёлыми. Спина и плечи горели огнём после первого же дня, ладони вновь покрывались новыми водяными мозолями, которые позже грубели и превращались в жёсткие натруженные участки кожи рядом с прежними кузнечными. Я научился правильно приседать, чтобы поднять тяжесть, распределять вес, работать в паре, передавая ящик из рук в руки. Фёдор, бывший солдат, иногда бурчал короткие указания: «Не горбись, ноги шире», «Дыши в такт, не задыхайся». Это была наука выживания мышц и костей.