Таверна КФС 2 (СИ) - Кретов Владимир Владимирович

Нет, всё-таки, откуда у аристократки такая торговая хватка?

Пока я над этим размышлял, с телеги начали слезать люди.

Первой спрыгнула крепкая тётка — лет сорока, в чистом переднике, с красными от холода руками, и сразу принялась отряхивать юбку. За ней слез небритый мужик — лет тридцати, в мятой рубахе, а следом — худой человек средних лет, по виду то ли писарь, то ли приказчик. Этот держался особняком и разглядывал наш двор с таким лицом, будто его привезли сюда по ошибке. Потом соскочил вихрастый парень — лет шестнадцати, и сразу же уставился на живую изгородь, над которой торчала крыша эльфова дома. А последней, держась за борт, неловко спустилась тоненькая девушка в платке. Она встала позади всех и смотрела себе под ноги.

Дождавшись, пока все соберутся у ворот, Марта указала в их сторону перчатками:

— Вот! Пятеро, как договаривались. Выбирай! — И, повернувшись к ним, сказала уже совсем другим голосом. — Это — Хайнц, мой компаньон. Слушать его — как меня!

Писарь посмотрел на меня сверху вниз и чуть заметно поджал губы. Ну, да: мальчишка четырнадцати лет, который будет решать, брать их на работу или нет. Я бы на его месте тоже удивился.

Впрочем, его удивление меня сейчас мало волновало. Начать я решил с того, без чего к еде вообще никого подпускать нельзя.

— Покажите руки… — Сказал я. — Ладонями вверх! А теперь — вниз!

Переглянувшись, все пятеро руки, всё-таки, показали.

В моём мире к еде без медицинской книжки никого и близко не подпускали. Тут про книжки, понятное дело, никто и не слышал, но ногти я и без книжки разглядеть могу.

У тётки руки были красные и шершавые, зато, ногти коротко острижены и чистые. У девушки — тоже. У писаря руки чистые, только на среднем пальце чернильное пятно. У парня — так себе, но видно, что он хотя бы умывался. А небритый показал руки последним. Под ногтями у него было черно — будто бы он ими землю копал, да и вчерашним пивом от него тянуло даже на расстоянии…

С руками всё стало ясно, и теперь нужно было проверить, как они считают. Продавец на лотке должен считать быстро, иначе очередь у него не пойдёт.

— Теперь цены. Запоминайте! — Я загнул палец. — Кофе в кружке — три медяка. Со своей кружкой — два. Блин с вареньем — два. Сырники, три штуки со сметаной, — три. А кофе с блином вместе — четыре.

Подождав, пока они это переварят, я спросил:

— Женщина берёт два кофе и один блин. Кружки наши. Даёт десять медяков. Сколько сдачи?

— Два. — Тут же ответил писарь.

— Три. — Почти одновременно с ним сказала тётка. — Кофе с блином — четыре, да второй кофе — три. Семь. Сдачи — три.

Парень же шевелил губами и загибал пальцы, но сбился, начал заново и снова сбился. А девушка, так и не поднимая глаз, тихо ответила:

— Три.

Писарь нахмурился:

— Так про четыре речь шла про один кофе с одним блином…

— Вот, именно! — Кивнул я.

Тётка же, прищурившись, задала вопрос:

— А если со своей кружкой… и с блином?

— Три.

Она кивнула, запоминая.

Молодец!

Вопрос ведь правильный: значит, она уже прикидывает, кто и с чем придёт к прилавку.

Со счётом разобрались, и оставалось проверить голос. Лоток будет стоять у рынка, где все куда-то спешат, и если продавец не позовёт, мимо пройдёт половина покупателей.

— И последнее… — Сказал я. — Представьте, что мимо вас идёт человек. Спешит на рынок. Позовите его.

Писарь скрестил руки на груди:

— Я не зазывала. Мне сказали, работа — деньги считать!

Понятно…

Зато парень, не раздумывая, набрал воздуха и как гаркнул:

— Кофе! Горячий! Налетай!

Марта приподняла бровь, но промолчала.

А тётка даже воздуха набирать не стала, просто открыла рот:

— Кофе горячий! Блины с пылу с жару! Подходи, не проходи!!!

От её голоса кобыла у телеги дёрнула ушами, а из кухни выглянула мать.

— Двенадцать лет пирогами в порту торговала. — Пояснила тётка, заметив, как все на неё уставились. — Там тише — просто не услышат.

Девушка же покраснела до самого платка, открыла рот и прошептала:

— Кофе…

Да уж. Её и в двух шагах не услышишь…

После такой проверки выбирать долго не пришлось. Кадровики у нас на птицефабрике любили повторять, что брать надо за характер — а всему остальному научим. И за двадцать лет я не раз убеждался, что они правы. Научить считать можно, варить кофе — тем более. А вот желанию работать, да ещё и с людьми — не научишь.

Писарь считает быстро, хоть и поторопился. Но торговать для него, похоже, ниже его достоинства. Да и стоять он будет у прилавка с таким лицом — будто бы ему кислого налили. К такому продавцу покупатели не пойдут.

А про небритого — и говорить нечего!

Парень мне, в общем-то, понравился: бойкий и не стесняется. Вот только, считал он на пальцах, да ещё и сбился. А с утра у лотка будет очередь, и пока он загибает пальцы, человек за ним развернётся и уйдёт. Научить его считать, конечно, можно. Но, опять же — не за одно утро!

Тётку звали Ханна, и её я взял сразу: голос есть, рынок она знает, а считает ещё и правильнее писаря.

Над второй я думал чуть дольше. Девушку звали Агнешка, и кричать она не умела от слова «совсем»…

Зато — считала правильно, руки у неё были чистые, да и движения аккуратные. Когда я спросил, умеет ли она готовить, Агнешка тихо ответила, что дома у них семь ртов и готовит на всех она. А у песка кричать и не надо: там нужно не упустить пену, не сжечь блин и ничего не перепутать.

Так я Марте и сказал. Она кивнула и отпустила остальных, сунув каждому по медяку за то, что приехали. А парню я пообещал, что, когда откроем второй лоток, позовём его, но к тому времени ему нужно освоить счёт. Парень ушёл со двора задумчивым — но, кажется, всё-таки, довольным.

Конюх, который привёз людей на телеге, уже выпрягал из неё лошадь — немолодую гнедую кобылу.

Ну, это он поторопился. Сначала надо обучить наших новых бариста — а уже потом ехать с лотком на точку!

Продавцов я выбрал, но научить их нужно было ещё до того, как мы тронемся, а времени на это оставалось совсем немного. Поэтому, я сразу повёл обеих к лотку.

Внутри вдвоём было тесно, но развернуться можно. Агнешку я посадил на откидную доску — у противня. А сам встал у неё за плечом. Ханна осталась снаружи, у прилавка, а Марта стояла чуть поодаль, сложив руки на груди.

Начал я с того же, с чего начинал и во дворе — с рук:

— Руки моем перед тем, как браться за еду. И после денег — тоже. Обязательно!

Ханна хмыкнула:

— Это ж сколько воды надо…

— Поэтому, деньги у нас будет брать один человек. А еду трогать — другой.

Деньги — самое грязное, что есть в любом городе! Через сколько рук проходит один медяк за день — лучше, даже не думать об этом!

В моём мире в приличных ларьках так и работали: один готовит, а другой берёт деньги. Ну, или брали деньги в одноразовых перчатках. Здесь про заразу на монетах никто не слышал, но хуже от этого точно не станет.

— Агнешка — у песка. Ханна — деньги, сдача, зазывать и отдавать покупателю! Но варить кофе и жарить блины с сырниками должны уметь обе!

Интерлюдия 7

Ханна смотрела, как мальчишка в лотке показывает Агнешке, куда ставить сотейник, и всё никак не могла взять в толк, во что же она ввязалась…

Когда вчера вечером соседка прибежала к ней с вестью, что графиня Кох ищет людей торговать на рынке, Ханна собралась быстрее, чем та успела договорить. С весны — с тех пор, как старый Бруно продал свою пекарню, а новый хозяин поставил торговать пирогами своих племянниц, работы у неё не было. Двенадцать лет она простояла с лотком Бруно у причалов, перекрикивая чаек, грузчиков и корабельные колокола, а ушла оттуда ни с чем. Так что за графское место она ухватилась бы, даже если бы торговать пришлось рыбьими отходами.

Вот только… привезла их графиня не на рынок, а в таверну на портовой дороге. И распоряжался тут всем мальчишка — лет четырнадцати.