Таверна КФС 2 (СИ) - Кретов Владимир Владимирович

Поначалу, Ханна решила, что графиня просто балует чьего-то сынка…

Но мальчишка разглядывал их руки — как гильдейский лекарь, задачки задавал — как приказчик в лавке. И ведь писарь, который смотрел на всех свысока, на его задачке даже споткнулся! Ну, а сама Ханна ответила правильно, и мальчишка это заметил. С графиней же он разговаривал как с ровней — при этом, та его слушала и даже не морщилась.

«Компаньон» — так назвала его графиня.

За двенадцать лет в порту Ханна усвоила одно: кто платит, того и слушай. А платить тут, судя по всему, будут хорошо.

Поэтому, она протиснулась поближе к прилавку и стала наблюдать…

Песок в железном противне грел камень. Самый настоящий, магический: мальчишка провёл по нему ногтем, и тот изнутри мигнул красным. Таких дорогих вещей ей раньше вблизи даже видеть не доводилось.

А теперь, видимо, придётся учиться с ним работать!

Потом мальчишка достал горшок с бурым порошком, и сказал, что это обжаренный кофе. Тут Ханна чуть не рассмеялась.

Копи⁈ Он же кофе. Его ширазские купцы продавали в порту мешками, и брали его, чтобы руки от рыбы отмывать да ноги от пота.

И вот этим, значит, они собираются торговать⁈ Да уж! Похоже, работа эта будет недолгой. Ещё неизвестно, найдутся ли на такое покупатели…

Только что ей хотелось рассмеяться, а теперь… она лишь поджала губы и стала смотреть дальше.

Ложка порошка с горкой, кусок сахара, вода, отмеренная той же кружкой… Сотейник мальчишка закопал в песок, и через пару минут начала подниматься пена, бурая и густая.

И что, удивительно — какой запах! Совсем другой — нежели сырого! Ни с чем не сравнимый — приятный, горько-пряный!

Хайнц приподнял сотейник, дал ей осесть, опустил снова — и так три раза. Молоко грелось рядом, во втором сотейнике, с краю, где песок был не таким горячим.

— Молоко — не кипятить. — Кивнул мальчишка на второй сотейник. — Только греть!

А потом, он вылез из лотка и указал Ханне рукой на освободившееся место рядом с Агнешкой:

— Теперь — ты!

Внутри было тесно и жарко, а песок дышал в лицо, как печь у Бруно по утрам. Ханна отмерила порошок, бросила сахар и налила воды, а потом вдавила сотейник в песок и уставилась на край. Пена полезла вверх так быстро, что она едва успела его поднять. Во второй раз уже была наготове, а в третий подняла сама — не дожидаясь подсказки.

Мальчишка за плечом одобрительно хмыкнул.

С блинами вышло сложнее. Сначала надо было брызнуть водой на сковороду и ждать, пока капли не забегают по ней шариками. Потом — помазать маслом, налить половник теста и крутить сковороду, чтобы тесто растеклось. Первый блин у Ханны порвался с краю, зато — второй вышел ровным, и она перевернула его лопаткой. Подбрасывать, как мальчишка, она не решилась: уронишь в песок — и прощай, блин.

Пока второй блин доходил, мальчишка поставил перед ней ещё один горшок:

— Первый намажь сгущёнкой.

Внутри было что-то густое, светло-коричневое и тянулось за ложкой, как мёд. Ханна намазала блин, сложила его треугольником, как ей показали, и завернула нижний угол в кулёк из бумаги. Потом, перелила кофе в деревянную кружку и долила сверху молоком.

— А теперь… Пробуй! — Сказал мальчишка. — Ты же это продавать будешь!

Тоже верно: когда знаешь, что продаёшь — то, и посоветовать можешь!

Сначала, Ханна отпила кофе. Горячо, горьковато и немного кисловато и пряно… Но молоко всё это смягчало сливочным привкусом, а сахар добавлял нужной сладости.

К третьему глотку она, кажется, уже распробовала новый напиток и только тогда откусила блин.

Сладкое, молочное, будто топлёные сливки смешали с жжёным сахаром!

Вкус растёкся по языку, а следом за ним, Ханна запила его кофе. И горечь со сладостью сошлись так, что она даже глаза от удовольствия прикрыла.

Двенадцать лет она торговала пирогами и думала, что разбирается в уличной еде — «от и до»… Но такого она не пробовала ни разу в жизни!

Это что же, из того самого копи⁈

Ханна и опомниться не успела, как от блина остался один пустой кулёк. А мальчишка уже протягивал ей что-то, только что снятое со сковороды.

«Сырник» — как он это назвал.

Подрумяненный, ровный, сверху густо намазанный сметаной…

Пах он так, что ждать Ханна не стала.

Корочка хрустнула во рту, а внутри сырник оказался нежным, сладким и ещё горячим. И сметана к нему подходила лучше любого варенья!

Ханна поймала себя на том, что купила бы такое сама. Не даром — а за свои кровные медяки! А раз уж купила бы она — то, купят и кухарки, и мастеровые, и грузчики из порта. Уж в этом-то она разбиралась!

Она посмотрела на мальчишку совсем по-новому…

Тот уже что-то объяснял графине, загибая пальцы, а графиня кивала.

Господин Хайнц, значит…

Ханна посмотрела на очередную порцию кофе, которая закипала в песке у Агнешки.

Насчёт того, что работа будет недолгой и всё это прогорит — она, похоже, погорячилась.

Сильно погорячилась!

Конец интерлюдии.

До рынка мы добрались без приключений. Конюх вёл кобылу под уздцы, и лоток мягко катился по брусчатке.

Марта выехала в своей карете чуть раньше и уже ждала нас на месте.

С рыночным старостой она, судя по довольному лицу, договорилась без каких-либо проблем. И место нам досталось именно такое — какое мы и хотели: на стороне, по которой люди с утра идут на рынок, прямо у хлебных рядов.

Пока конюх выпрягал кобылу, а мы опускали подпорку, Агнешка уже провела ногтем по бороздке камня почти до упора. Песок, прогретый ещё во дворе, раскалился быстро и вскоре, запах кофе смешался с запахом свежего хлеба из рядов.

Вот только… к лотку пока никто не подходил.

Люди шли мимо сплошным потоком, косились на непонятную повозку, принюхивались, кто-то даже замедлял шаг, но подойти первым никто не решался.

Оно и понятно: никто не знает, что это такое, а быть первым, кто попробует невесть что — мало кому хочется.

Ханна уже набрала воздуха, чтобы крикнуть, но я её остановил:

— Погоди-ка!

Кричать она, конечно, умеет, и сегодня ещё накричится. Только зазывала может остановить человека, но подойти к прилавку первым его не заставит.

Зато — есть одна вещь, которая заставит!

У нас ещё с советских времён осталась привычка: увидел очередь — сначала встань, а потом уже спрашивай, за чем стоят. Раз люди стоят, значит, дают что-то стоящее, и надо брать, пока не кончилось. И никуда она не делась даже тогда, когда полки в магазинах уже ломились от товаров. Люди как шли туда, где очередь, так и продолжали.

В моём мире на этом даже зарабатывали: на открытие нового заведения нанимали людей, чтобы те постояли у входа, и прохожие сами пристраивались к ним следом.

А чем этот мир хуже?

Оставалось найти тех, кто постоит.

Оглядевшись, я заметил чуть в стороне, у хлебных рядов, пустую телегу. Пятеро мужиков в серых рубахах только что перетаскали с неё мешки с мукой к пекарям, а теперь сидели на борту, болтали ногами и, судя по всему, ждали хозяина, который ушёл — с пекарями считаться.

Лучше и не придумаешь!

Подойдя к ним, я кивнул в сторону лотка:

— Мужики, заработать хотите? По два медяка на нос. И каждому — кружка кофе с блином.

Мужики переглянулись, а самый старший, с седой бородой, недоверчиво прищурился:

— А делать-то чего?

— Ничего! Встать друг за другом перед лотком и стоять. Не толкаться, не торопиться. Получили кофе с блином — отойдите в сторонку и ешьте прямо там, у лотка.

— И всё?

— И всё!

— А, что это за кофе такой?

— Ну, вот и попробуете!

Бородатый почесал в затылке, глянул на своих и пожал плечами:

— А чего не постоять? Можем и постоять…

Пока мужики слезали с телеги, ко мне подошла Марта, которая слышала весь разговор, и уточнила, приподняв бровь:

— Ты будешь платить людям, чтобы они у нас ели?