— Открывай, — добавил дядька, — не тушуйся. Слово колдовское музыкой подкрепить надобно. Справишься — молодец будешь. Не справишься — что ж, соглашусь тогда с твоим отцом, никчёмыш ты.
Крышка обитого железом сундука была тяжёлой, Лису пришлось попыхтеть, чтобы её приподнять. А внутри — он, не сдержавшись, ахнул — лежали обещанные пятиструнные гусельки. Кленовые, лакированные. Маленькие, будто бы детские, да необычные: по резьбе видно — не простой инструмент. Таким и впрямь можно песенные чары трикрат усилить.
— Спасибо, дядь, — Лис едва не расплакался, прижимая к груди гусельки. Сколько он у отца такие выпрашивал? А в ответ получал: мол, рано, не заслужил ещё.
— На именины тебе будет, — советник потеребил чёрную тонкую косицу, спускавшуюся с макушки. — А коли до следующих доживёшь да научишься без них обходиться, приходи — вещунью подарю. Будет твоя, личная.
Тут Лис совсем растаял — о такой птице он и мечтать не смел. Вещуньи, конечно, охотно принимали угощение из его рук, выполняли трюки, позволяли смотреть своими глазами, но лишь когда не имели других приказов от Кощея или от дядьки Ешэ. И Лис знал — хоть птицы ему и друзья, но доверять им нельзя. В случае чего сболтнут — недорого возьмут. Настучат Кощею, что его сын приказывал, каждое словечко запомнят и повторят. В общем, тайно ничего не сделаешь. А своя вещунья будет верной только ему одному…
Он обрадовался и нынешнему подарку, но тому, что посулили, чуть ли не больше. Здорово всё-таки было родиться в первый день весны — говорят, весенние дети лучше всех понимают птиц.
Лис улыбнулся советнику, но тот на улыбку не ответил. Наоборот, ещё больше помрачнел, вон какая борозда промеж бровей пролегла.
— Дядь, а ты чего такой смурной? — не выдержал он. — Али случилось чего?
Обычно ему отвечали, мол, не твоего ума дело. Лис даже не ждал, что в этот раз будет как-то иначе, но советник скрытничать не стал.
— Слыхал, небось: у дивьих богатырь объявился? И откуда только взялся, гад, на нашу голову⁈ Так вот мне птички надысь донесли, что видали того богатыря в версте от нашего замка. Без войска, без провизии, всего-то с парой сопровождающих. Думаю, со дня на день стоит лазутчиков ждать. Будь осторожнее, Лисёныш, держи ухо востро. Носи с собой гусельки. Но не геройствуй понапрасну: увидишь добра молодца — беги. Сразу к отцу или ко мне. Может, он на вид и не страшен, а на деле будет пострашней Ардана. Один целого войска стоит. Уж такая у них, у богатырей, сила. Дунет-плюнет, от тебя только мокрое место останется, как от комара. Понял меня?
— Угу, — Лис кивнул. — Не буду геройствовать.
Он не знал, что и думать. Мать говорила, мол, богатыри — хорошие ребята. Волчонок вон про Ванюшку упомянул, так она обрадовалась: спаситель идёт. Но может статься, что дядька Ешэ прав. Дивьи идут в Навь не чаи с пирогами гонять — они враги. Маму, может, и спасут, а в Лисе почуют кровь Кощееву, и пиши пропало. Кто там разбираться будет? Угораздило полукровкой родиться, так всю жизнь будешь и от своих, и от чужих на орехи получать. Легко им говорить: «Держи ухо востро!» Да куда уж вострей? И так из-за каждого угла то змея, то псина зубастая, то братец с отравленной плёткой…
— А вы схватить этого богатыря сможете? — выдохнул он.
— Сможем. И схватим. Вот увидишь, — дядька Ешэ огладил острый подбородок. От этого горделивого, даже немного самоуверенного жеста Лису легче не стало.
— А потом в острог?
— В острог, — важно подтвердил советник. — Там им хорошенько займутся.
Только тут Лис вспомнил, зачем на самом деле пришёл, и, зажмурившись, выпалил:
— Дядь, а можно мне тоже в острог?
Тут уж даже его мрачный собеседник от смешка не удержался.
— А тебя-то за что? Али натворил чего, признавайся?
— Не… просто на богатыря посмотреть охота, — Лис даже не соврал, ему и впрямь было любопытно увидеть, кого же все так боятся. А там, уже попав в подземелья, можно будет и про Марьяну выведать.
— Не врёшь? Смотри у меня! — дядька Ешэ погрозил ему пальцем. — Твой братец старшой тут тоже приходил лебезить, в темницу напрашиваться.
— А ему зачем? — Лис вскинул брови.
— Пленников пытать хочет, — советник пожал плечами. — Говорит, не на ком новые заклятия испытывать. Упырей и злыдней уже не раз кромсал, но они не живые, а ему, понимаешь, живых подавай. Что думаешь? Может, тоже желаешь у меня заплечных дел мастером подвизаться?
Лис сглотнул, прогоняя непрошеные воспоминания, но рёбра свело судорогой, а где-то на задворках сознания послышалось треклятое «Кап… кап… кап…»
— Н-нет, — выдавил он.
— Вот и славно, — дядька Ешэ стукнул кулаком по столу так, что Лис вздрогнул. — Грязное это дело. Не для княжичей. Хватит и одного…
— Так ты Лютомилу позволил, что ли?
— Запретил, — вздохнул советник. — Так этот пустобрёх отцу нажаловался. А тот мне и говорит: жалко тебе, что ли, Ешэ? Пущай поиграется малец. Пришлось пустить. Теперь вот справляется помаленьку.
Лис поёжился. Дядька Ешэ так запросто об этом говорил, будто не о пытках речь шла, а о работе стеклодува или плотника.
— Я, пожалуй, пойду.
Он встал и попятился к двери.
— Бывай, — махнул рукой советник. — Эх, добрый ты пацан, Лисёныш, светлая душа. Тяжко тебе будет жить. Но ничего, привыкнешь. Папка-то чему тебя сейчас учит?
— Бессмертию! — ляпнул Лис.
Очень уж захотелось перед дядькой Ешэ похвастаться.
Тот сперва вытаращился, что твой сыч, а потом кивнул:
— Добро. Стало быть, привыкнешь быстрее, чем я думал.
И ворона-вещунья каркнула:
— Добр-ро!
Но сам Лис в этом был уже не очень уверен.
Что ж, в любом случае, он сегодня не зря зашёл к Упырьему Пастырю. Вечером в этом убедились и Лютомил с Арданом — разумеется, уже после того, как очнулись от сонных чар прямо на пороге Кощеевой спальни — в дёгте и перьях. Ха! В другой раз поостерегутся лезть вот так внаглую!
Чаяния Лиса всецело оправдались: после этого случая в замке наступило затишье. Вот уже и потеплело, и деревья расцвели, а ему никто более не докучал. Даже когда они случайно сталкивались с Лютомилом на галерее, тот здоровался как ни в чём не бывало и они раскланивались, как добрые приятели. Все поговаривали, что нрав у наследника в целом стал помягче — с тех пор, как он начал вымещать свой гнев на узниках. Очарованных им придворных, конечно, стало ещё больше, да ну и пусть.
С отцом у Лиса отношения тоже наладились — учение продвигалось споро, и вскоре он начал получать не только зуботычины и насмешки, но и скупые похвалы. А вот с матерью наоборот. Василиса, едва заслышав, что её любимый сын взялся бессмертию учиться, впала в ярость. Уж и кричала, и молила, и угрожала, мол, разговаривать с тобой перестану вовсе (а для Лиса, признаться, ничего страшнее этих посулов не было). Твердила: не надо этого делать — ни ради меня, ни ради себя, ни ради могущества. Да только Лис крепко стоял на своём. Потом они примирились, конечно, но материнского благословения он так и не получил. А ну и пёс с ним! Когда-нибудь все поймут, что он уже не дитя, и перестанут указывать, что ему делать.
Чары Кощеева бессмертия оказались тесно связаны с холодом. От бесчисленных заклятий льда и снега руки покрывались цыпками, губы трескались, и отныне Лис мёрз даже в самый похожий день. Другие обитатели замка давно перешли на летние рубахи и туники, а он всё кутался в тёплый отороченный волчьим мехом плащ и носил зимний жилет с высоким воротом, застёгнутым на все пуговицы. Не брезговал и перчатками. Василиса вязала ему тёплые носки из овечьей шерсти, а ночами — Лис сам слышал — горько плакала. Жалела его. И порой так хотелось нырнуть к матери под одеяло, как в детстве, обняться, уткнувшись лбом в плечо, и хоть ненадолго согреться. Но он не позволял себе подобных слабостей. Потому что взрослые парни так не поступают! Если уж где и греться, то в объятиях Маржаны (к ней Лис захаживал частенько, начисто позабыв о былом уговоре, что «ничего не было», и мара тоже охотно сделала вид, что не помнит). И вообще-то, отец с самого начала предупреждал, что у бессмертия есть цена. Не зря же он сам даже летом выдыхает морозный пар, а от его прикосновений на страницах книг порой появляется изморозь?
