По Ванюше не одна Василиса сохла: многие девки мечтали, чтобы он хоть разок посмотрел в их сторону, но, как это часто бывает, повезло лишь одной — Даринке. Как только вошла сестрица в невестин возраст, так тут же стал сын кузнеца ей на подоконник цветы полевые таскать. Каждый день — и так аж до самых заморозков. Зимой тоже гостинцы приносил: то медку, то орешков, то яблок спелых, а осенью, ежели охота удалась, то, бывало, и селезнем диким баловал. Вскоре всё Дивнозёрье стало их женихом да невестой величать, хотя сватов Ванька пока не засылал. Говорил, мол, рано ещё. Сперва надо денег заработать, дом справить — не на отцовы же гроши жить. А то невеста из зажиточной семьи, к раю в шалаше непривычная.
И Даринка верно ждала своего суженого, на других парней не заглядывалась, а чужих сватов даже на порог не пускала. Отец сперва был не рад: гонял Ваньку из-под окна, помоями обливал, даже грозился собак спустить — он-то мечтал, чтобы младшенькая дочка-красавица в город уехала, за приятеля-купца хотел её замуж выдать, — но потом смирился, потому что понял — любит Даринка Ваньку пуще жизни. А он — её. И негоже любящие сердца разлучать, тем более, что парень вроде толковый…
Так и повелось, не смирилась лишь одна Василиса. Очень уж она завидовала сестре. Тогда-то и пришла в избушку на окраине деревни к бабке Ведане — просить любовного зелья. Но старая знахарка отхлестала её по щекам мокрым полотенцем, да ещё и отчитала:
— С ума ты сошла, Василисушка! Сделаешь несчастными и сестру свою, и парня этого. А сама счастлива не будешь. Сердцу-то не прикажешь, моя хорошая.
— Но я люблю Ванюшку, — Василиса размазывала по лицу слёзы, плечи её тряслись, а ноги подкашивались так, что пришлось опуститься прямо на пол.
— Если в самом деле любишь, то радоваться должна за него и за Даринку, а не пакостить за спиной. У тебя же доброе сердце, Василисушка. Забудь ты его: всем от этого только лучше будет. А потом, глядишь, и тебе папка жениха хорошего подыщет. Где-то же есть твоя любовь…
И Василиса пообещала, что забудет. Но сказать-то проще, чем сделать. Сердце не слушалось, продолжая томиться и сохнуть — только теперь уже молча.
Даринка, конечно, ни о чём не догадывалась. Она была доброй доверчивой девочкой и очень печалилась, когда сестрица вдруг стала от неё отдаляться. А вот Златка — уж на что Премудрая — сразу всё поняла. Отвела как-то Василису в сторонку, прижала к стенке и пальцем погрозила:
— А ну перестань Даринку изводить. Чем она-то провинилась? Хочешь хранить свою тайну — храни. А попробуешь им помешать, я сама тебя хворостиной отхожу так, что целую седмицу сесть не сможешь.
Василиса отпираться не стала и снова пообещала Ваньку забыть.
Она честно не хотела ни с кем ссориться, но сама с каждым днём всё больше и больше отдалялась от сестёр, сидела в углу и читала бабкины книги. А что ещё оставалось делать? Ей было слишком больно, но как унять эту боль, она не знала.
Эх, ну почему всё должно было случиться именно так?
Этой зимой она ещё как-то держалась — Ванька уехал в город на заработки, а, как говорится, с глаз долой — из сердца вон. Она бегала к бабке Ведане, лечила захворавшую скотину, помогала сёстрам по хозяйству, вышивала новую праздничную рубаху для отца… но ближе к весне стало совсем невмоготу.
Ванька приехал из города ещё до возвращения перелётных птиц, и, судя по новой одёжке, дела у него резко пошли в гору.
В тот вечер, когда он — улыбающийся и румяный с мороза — зашёл в гости, Василиса ещё не спала, поэтому хорошо слышала, как они с Даринкой шушукались под окном.
— Скоро в город тебя увезу, — хвастался Ванька. — Ух, и повезло нам, милая моя Даринушка. Сам Серафим Леопольдович меня в подмастерья взял — ювелирному делу учиться. Говорит, руки у меня хоть и здоровенные, а чуткие, к тонкой работе годные. А там ещё и платят недурно. Дослужусь до мастера — так вообще жить будем припеваючи. Даже лучше, чем ты сейчас с батей живёшь. Так ему и скажи: нечего стыдиться такого зятя.
Так они до рассвета и миловались, говоря друг другу нежные слова и клянясь в вечной любви, а Василиса зарывалась с головой под одеяло и всю ночь беззвучно рыдала в подушку.
Незадолго до рассвета она приняла решение. Украдкой выскользнула из дома, вышла в чисто поле, ещё укрытое снегом, поклонилась на четыре стороны света, плеснула наговорённой водицею и взмолилась:
— Ой вы, гой еси, ветры буйные-лихие! Помогите мне избыть печаль-кручинушку. Невмоготу мне видеть чужое счастье, коли оно моему счастью поперёк горла встаёт. Сделайте так, чтобы разлюбила я Ванюшу. А ежели не можете, то уберите обоих с моих глаз долой — и его, и сестрицу — хоть вместе, хоть порознь! Я уж отплачу, как сумею. И да будет слово моё крепко.
Ветры, конечно же, не ответили, только одна далёкая зарница полыхнула в предрассветном небе.
А на следующее утро к ним приехали гости. Да не простые, а волшебные — с той стороны вязового дупла.
В Дивнозёрье очень близко сошлись мир потусторонний и мир проявленный — это всем было известно. Поэтому люди в леших, домовых да кикимор не верили, а точно знали, что те существуют.
Всех детишек с детства учили оставлять угощение на блюдечке у печки — для Хозяина, — развешивать в оконных проёмах связки чеснока, чтобы отвадить упырей да заложных мертвецов, перекидывать одёжу наизнанку, если заплутаешь в лесу, не ходить купаться без оберегов от хитрых мавок, которые только и знают, что ищут, кого бы защекотать, а ещё не работать в поле в полдень, чтобы не встретить девицу-полуденницу… Почитай, во всём Дивнозёрье не было человека, который ни разу бы не встречался с нечистью — «соседушками», как их тут ласково называли.
Соседушки не скрывались, но и особо на глаза старались не показываться — просто жили себе бок о бок с людьми. А вот так, чтобы въехать в деревню на тройке вороных жеребцов с огненными гривами, лихо правя резной повозкой, — такого прежде не бывало. Неудивительно, что люди сбежались посмотреть на диво дивное.
Василиса, накинув платок, тоже выскочила на улицу и обомлела, когда чудная повозка из Волшебной страны остановилась прямо возле их ворот. На козлах сидело странное существо: вроде бы и человек, но всё равно жаба. Вернее, жаб: толстый, весь в бородавках и с острыми рыбьими плавниками за ушами. Одет он был в обтягивающий огромное пузо алый праздничный кафтан, подпоясанный вышитым золотым кушаком. На макушке сияла отполированная до блеска чешуйчатая плешь, вокруг которой росли длинные зеленоватые волосы, а в них была кокетливо вплетена одинокая жёлтая кувшинка. Жаб равнодушно скользнул своими прозрачными выпуклыми глазами по Василисе и неприятным скрипучим голосом проквакал:
— Где этот ваш лавочник? Дело у меня к нему. Государственной, можно сказать, важности!
Слова застряли у девушки в горле, и она, сглотнув, просто указала пальцем на дом. Жаб хлопнул в ладоши (Василиса разглядела перепонки между его пальцами), и ворота открылись сами собой. Он завёл телегу во двор, спрыгнул с козел, подманил к себе Василису и улыбнулся — зубы у него оказались острые, будто щучьи.
— Подойди, девица. Не боись, не обижу. Я — Мокша, а тебя как звать-величать?
— В-василиса, — голос девушки дрогнул. — Н-неждановна.
— Пригласи-ка ты меня в дом, Василисушка, — жаб улыбнулся ещё шире. — А то понавешают оберегов — не пройти честному болотнику. Ежели не веришь, что я с добром, тогда отца своего сюда позови, пущай он сам решает, принимать дорогого гостя али нет.
— Да вы заходите. Добро пожаловать, — Василиса открыла ему дверь и сама проскользнула следом тихой мышкой — очень уж ей стало интересно, зачем этот Мокша к отцу приехал. Небось, прикупить что-нибудь решил для своих жабонят?
Мокша прошёл в горницу, плюхнулся на лавку и сплёл свои жабьи лапы на животе, сверля взглядом настороженного лавочника.
— Ну, дорогой хозяин, а потчевать ты меня чем будешь?
— Сперва отвечай: зачем пожаловал? — купец Неждан Афанасьевич сплёл руки на груди и глянул хмуро из-под седых бровей. — А там посмотрим.
