Великий Кузнец (СИ) - Олл Анри

Если принять условную «единицу силы» за некий стандарт, то выходило, что обычный взрослый мужчина, не обременённый постоянным физическим трудом (скажем, писарь, торговец, мелкий ремесленник), имеет где-то 10-15 таких единиц. Крестьянин или грузчик - 15-20, а то и больше. Были, конечно, и природные данные: кто-то от рождения тщедушен, кто-то широк в кости. У меня, судя по эффекту кольца, который давал явный, но не подавляющий прирост, базовый показатель силы был где-то 7-8 единиц. Для двенадцати лет - неплохо. Почти как у взрослого «тюфяка» или хиленького горожанина. Эта мысль слегка грела мое самолюбие. Значит, физически я уже, по крайней мере, не беспомощный ребенок.

Но эти кабинетные изыскания вскоре прервала сама природа. В один пасмурный, тихий день конца ноября небо, которое уже неделю было низким и свинцовым, наконец разразилось. Сначала повалила редкая, колкая крупа, стучащая по остаткам крыши моей самодельной мастерской. А потом пошёл снег. Первый настоящий в этом году крупный снег. Не пушистые вежливые хлопья, а густая, плотная пелена, за несколько часов превратившая знакомый мир в безмолвное, белое царство. Он шёл весь день и всю ночь.

Я, увлечённый плавкой очередной партии меди, попросту позабыл про сезон. А когда на следующее утро вышел, чтобы принести дров, меня встретила стена сугроба по пояс. Дорога к деревне, хорошо утоптанная тропа, исчезла. Лес стоял, закутанный в тяжёлые, снежные шубы, некоторые ветви гнулись под непосильной тяжестью. Воздух был чист, холоден и абсолютно беззвучен.

Первая мысль была романтично-восхищённой: красиво. Вторая - ледяным уколом трезвого расчёта: катастрофа. Василий точно не вернётся до конца зимы, а то и середины весны.

Даже если снег сойдёт через пару-тройку месяцев (а в этом климате он мог лежать до марта включительно), дальше начнётся ужасная, непролазная слякоть. Грунтовые дороги между Зоренем и порталом превратятся в кисель из грязи, снежной каши и талой воды. Ни одна повозка не проедет. Значит, на ближайшие как минимум четыре месяца - полная изоляция. Никаких новостей из Аргониса, никакой обратной связи по продажам, никаких новых договорённостей.

И тут меня накрыла вторая волна досады.

«Эх, а я уже договорился с Василием, чтобы на первую прибыль он мне привёз хорошую, увесистую наковальню, набор чугунных инструментов, может, даже готовые литейные формы!»

Теперь этот план откладывался на неопределённый срок. Мои эксперименты с металлом упрутся в потолок кустарщины без нормального оборудования. Эта мысль вызывала почти физическое раздражение, как зуд в недосягаемом месте.

Я стоял на пороге своей дымной баньки, глядя на белое безмолвие, и чувствовал, как лёгкая паника от изоляции начинает подбираться к горлу. Но тут же, почти рефлекторно, мой ум переключился на ближайшую, решаемую задачу. Зима - время не для полевых работ, а для кропотливой домашней работы и для семьи.

«Скоро день рождения мамы…»

Мысль была как глоток горячего чая: согревающая и возвращающая к реальности. Анастасия Громова: её день рождения был в конце декабря, через тройку недель. После всего, что произошло, после моего путешествия и её тихих, полных тревоги молитв за меня, ей нужен был не просто подарок, а что-то особенное. Что-то, что говорило бы: «Я помню, я ценю, я здесь, люблю тебя, мама».

Бронзовый кулон? Идея была хороша. Я уже научился отливать не только кольца, но и более сложные формы. Мог бы вырезать из мягкого камня или твердого дерева форму для литья, сделать что-то изящное, с узором. Но бронза сама по себе… тусклая, невзрачная. Ей нужна была огранка и яркое пятно.

«Надо бы раздобыть какой-нибудь самоцвет или красивый камешек, что ли…»

Вопрос упирался в «где?». В Зорене не было ювелиров. Самоцветы были диковинкой, их привозили из дальних осколков или добывали в тех самых опасных пещерах в глубине леса, где была и чистая соль, и руды. Пещеры… Они были далеко и кишмя кишили всякой нечистью, от гоблинов и свирепых вепрей до иных бродячих духов земли. Соваться туда одному, да ещё зимой - чистое самоубийство.

Но, может, не обязательно самоцвет? Красивый речной камень, отполированный водой? Их можно найти по берегам незамерзающих ключей. Или… окаменелое дерево? Оно иногда попадалось в лесу, в оврагах, его узоры были не хуже любой мозаики. Или даже просто очень красивый, причудливый кусок сосновой смолы-живицы, если его аккуратно обточить и отполировать, он будет играть тёплым янтарным светом.

Мысль начала обретать очертания. Бронзовая оправа в виде сплетённых ветвей (я смогу вырезать такую форму!), а в центре - вставка не из дорогого камня, а из чего-то родного, здешнего. Из кусочка окаменевшего дерева с узорами возрастом в тысячу лет или из тёмно-красной яшмы, которую иногда находили в русле ручья за околицей. Да, это будет даже лучше. Подарок, в котором будет частица этого места, нашего дома, нашего леса и частица моего нового умения.

План действий в условиях снежной блокады начал вырисовываться. Перво-наперво проложить тропу к дому и к лесу. Затем исследовать известные мне незамерзающие ключи и ручьи в поисках подходящего камня. Параллельно готовить форму для кулона, экспериментировать со сплавом для более тёплого, золотистого оттенка бронзы. Зима переставала казаться пустой паузой. Она становилась временем для другой, не менее важной работы.

…

45. Яшма

…

Первый день после большого снега начался с непривычной тишины, нарушаемой только скрипом половиц под ногами. Из окна был виден не двор, а сплошная, слепящая белизна. Снег лежал пухлым, нетронутым одеялом, скрывая под собой дровницу, колодезный сруб и тропинку к нужнику. Воздух в избе казался гуще, теплее, как будто снег за окном был не просто осадком, а плотной ватной стеной, отсекающей нас от всего мира.

Отец, Степан, с утра постучал костяшками пальцев по деревянным ставням, обшитым чем-то пропитанной тканью, прикидывая объём работ.

- Ну, Яр, похоже, зима решила заявить о себе в полный голос, будем пробиваться.

У нас было две деревянных лопаты - добротных, широких, с черенками, отполированными руками до гладкости. Мы вышли. Первый удар лопаты вошёл в снег с глухим, сытым «пшшх». Холодный воздух обжёг лёгкие, но уже через пять минут работы по спине пробежала первая испарина. Мы начали с двора: расчистили путь к дровнице, чтобы не таскать поленья через сугробы, потом к колодцу. Затем принялись за дорожку от крыльца до калитки. Работа была монотонной, ритмичной: заступ, подъём, бросок снега в сторону, шаг вперёд. Хорошо, что лопаты выдерживали и не ломались, отец смастерил их качественно и с нужным запасом прочности. Снег был не пушистым, а слегка слежавшимся и мокрым, тяжёлым. Мышцы спины и плеч быстро напомнили о себе приятной усталостью.

И мы были не одни. Со всех дворов доносился такой же скрежет и шуршание лопат, слышались окрики, смех, сопение. Зорень просыпался и принимался за ежегодный ритуал укрощения зимы. Из-за забора соседа Мироныча показалась борода - он махнул нам рукой, его сынишка лет десяти яростно копался рядом, красный от усердия. Мы перекинулись парой слов о погоде, о том, как бы не обвалило крышу у амбара.

А потом началась самая важная часть - взаимопомощь. Молодые и крепкие шли помогать старикам. Я вместе с парой других ребят, такими же «шкетами» по меркам деревни (но уже вполне себе работягами), отправился к Марфе-знахарке. Её избушка на отшибе у леса была почти погребена под наносом. Мы, четверо парней, атаковали сугроб вокруг её дома с таким азартом, будто штурмовали крепость. Снег летел во все стороны, мы сопели, подначивали друг друга, и через час перед низкой дверью появился аккуратный расчищенный пятачок и тропка к колодцу.

Сгорбленная Марфа в платке, выглянула на крыльцо и кивнула. Спасибо не говорила, но через минуту вынесла глиняный кувшин с горячим травяным чаем: пахло мятой, чабрецом и чем-то лесным, смолистым. Мы пили прямо на снегу, передавая большую деревянную кружку по кругу, и пар от напитка смешивался с нашим дыханием на морозе. А потом она принесла небольшую берестяную коробочку. Внутри, на клочке чистой ткани, лежали тёмные, липковатые на вид комочки.