Вот только надеждам на скорое замужество сестры не суждено было сбыться: ни один из женихов не пришёлся взбалмошной царевне по душе. Приходили они с дарами богатыми, с песнями любовными, а в ответ получали лишь насмешки да обидные прозвища. Дескать, этот некрасивый — значит, Принц-страшила. Тот ростом не вышел — Король-с-ноготок, а третий глуп как бревно — стало быть, Чурбан-царевич будет. Начали тогда и саму Ясинку Переборчивой Невестой величать, а ей только в радость. Знай, ходит, нос задирает. А однажды сказала так:
— Растёт у царя-батюшки во дворе старый ясень — ствол в три обхвата, листвой солнце закрывает. На нём живёт птица дивная: поёт так сладко — заслушаешься. Только никто эту птицу не видал, ибо прячется она в густых ветвях. Кто сделает так, чтобы солнышко в мои покои проникало, да птицу чудную споймает и принесёт — за того замуж и пойду.
Уж что только царевичи и королевичи не делали: и рубить Ясинкин ясень пытались, и залезть по гладкому стволу пробовали, и колдовские ветры буйные насылали, чтобы тот сам упал. А ясень стоит — и хоть бы хны.
Царь Ратибор уже не знал, что и делать. Ведь всякий, у кого сегодня не получилось, говорил: мол, завтра попробую, — а сам во дворец пировать. Цельный год пришлось гостей потчевать, никто так и не уехал. А казна даже у Дивьего царя не бесконечная!
Зато Ясинка радовалась пуще прежнего — и внимание ей, и почести, и ласковые слова в уши. Царевич Радосвет сам видел, как она ночами свой ясень настоями из трав поливает да чарами укрепляет, чтобы ещё выше и крепче рос. Пытался женихам правду сказать, но ему, как всегда, не поверили. Лишь отец, сурово сдвинув брови, молвил:
— А коли и так, что в том дурного? Истинному испытанию надлежит быть сложным.
Радосвет спорить не стал, хоть и знал, что по ночам отец и сам к этому проклятому ясеню лучших колдунов водит, чтобы доченьку-кровиночку поскорее замуж выдать.
Однажды терпение отца лопнуло, накричал он на Ясинку рыком своим царским:
— Ты нешто ополоумела совсем? Невозможные задания женихам даёшь. Вот увидишь, уйдут они, так и останешься как дура в девках.
— А коли останусь, невелика беда, — фыркнула строптивая царевна. — Буду с вами жить-поживать. А когда придёт срок, возведёшь меня на престол вместе с Радосветом. Он у нас хилый да болезный, даже собственной тени боится. Ему нужна будет подмога в правлении.
Тут-то и понял Радосвет, для чего всё было затеяно. Только поделать ничего не мог — боязно стало идти супротив Ясинки. Это прежде, когда он совсем крохой был, сестра ему пауков в люльку подкладывала да зловредных кикимор подсылала, а теперь стала учинять пакости и похуже: то упыря натравит, то духа какого неупокоенного. Всё сильней становились страхи и мороки — видать, задумала сестра, чтобы он и вовсе рассудка лишился.
* * *
Однажды Радосвет не выдержал. Улучил момент, когда вечером женихи пировать сели, сам взял топор серебряный да пошёл к Ясинкиному ясеню. Авось повезёт не срубить, так хотя б ослабить упрямое дерево. Так, чтобы потом любой из женихов пнул — и оно само завалилось.
Ударил топором раз, другой — ничего. Ни щепочки малой из-под лезвия не вылетело, ни листочка наземь не упало. Сел он тогда, закручинился, головушку повесил. И тут вдруг потемнело небо, сверкнула молния, налетели злые ветры, прямо посередь двора вихрь закружился. Испугался царевич, спрятался за ясеневый ствол. Видит — вышагивает по тропинке конь невиданный: сам чёрный, а глаза синим огнём горят. Ух, и жутко! И всадник тоже весь в чёрном, тощий как жердь и одет не по-нашенскому. Сперва Радосвет подумал: наваждение. Ан нет.
Остановился всадник, снял капюшон, открывая бледное лицо, и, задрав голову, молвил:
— Доброе выросло древо.
На челе незнакомца блистал серебряный венец, и Радосвет догадался — это же наверняка новый заморский принц его сестрицу сватать едет. Превозмогая ужас, он вышел из-за дерева, чтобы поприветствовать гостя.
— Мир тебе, гость заморский!
— И тебе мир, коли не шутишь, — улыбнулся тот. — Топор-то тебе зачем? Для разбойника ты, парень, хиловат, уж прости. Да и взять с меня нечего.
— Обознался ты, — царевич, смутившись, сунул топор за пояс. — Я не тать ночной, а Радосвет, царский сын. Хочу, понимаешь, это проклятое дерево убрать с глаз долой.
Незнакомец рассмеялся:
— Да как же ты его уберёшь, коли оно до самых мировых основ проросло?
— А ты откуда знаешь? — Радосвет недоверчиво прищурился.
Всадник соскочил с коня и протянул ему руку:
— Моё имя Ри Онэн, я прибыл из далёких земель. На нашем языке моё имя означает «король Ясень» — мне ли не знать про это дерево?
— А зачем ты приехал? К сестре моей свататься, что ль? — царевич пожал руку и охнул: ладонь под перчаткой гостя ощущалась так, будто из одних костей состояла, а плоти на ней и вовсе не было.
— Может, и посватаюсь, — усмехнулся тот. — Какова она? Хороша ли собой?
— Хороша лицом и статью, — буркнул Радосвет, — но не нравом.
— М-м-м? Строптива?
И тут царевич — откуда только слова нашлись — выложил заморскому гостю всё как на духу. И как его Ясинка с самого детства чёрной ворожбой изводила, чтобы с ума свести да самой править, и как над женихами потешалась, и как дерево чарами укрепляла.
Тот же слушал, улыбаясь всё шире и шире, а дослушав, молвил:
— Такую девицу я и искал. Заключим сделку, царевич? Я тебе помогу, а ты — мне.
— И что я должен буду сделать? — Радосвет сглотнул. Не понравился ему тон гостя, ох как не понравился.
— Ничего такого, сущие пустяки. По нашим обычаям брат имеет право за сестру говорить, а сестра — за брата. Скажи, мол, я, Радосвет, отдаю свою сестру королю Ясеню из Страны-Где-Не-Спят.
— И всё? — царевич не поверил своим ушам. Неужели так просто?
— И всё.
— А если она не захочет за тебя пойти?
— Подумаешь, — пожал плечами король Ясень, — её судьба хочешь — не хочешь, а ко мне рано или поздно приведёт. Никуда она не денется.
Сердце Радосвета забилось часто-часто, и он, зажмурившись, выпалил:
— Коли так, быть посему! Я, Радосвет, отдаю тебе, король Ясень из Страны-Где-Не-Спят, свою сестрицу Ясинку в жёны. Забирай, и чтобы мои глаза её не видали! Кстати, а почему в твоей стране не спят-то?
— Потому что заснуть боятся, — хохотнул гость, снимая перчатки.
Конь взвился на дыбы и заржал, а Радосвет обомлел, глядючи: руки у короля Ясеня и впрямь оказались костяными. Кого же он встретил? Уж не Кощея ли? Или, может быть, саму Смерть?
Царевич хотел броситься прочь, но ноги словно приросли к земле. Спину покрыл холодный пот, поджилки затряслись — много он за свою жизнь боялся, но такого ужаса никогда прежде не чувствовал.
А король Ясень спешился, приложил ладонь к стволу и что-то шепнул на незнакомом языке. И дерево покорилось. Нет, не упало, а раздвинуло ветви, открывая небо. Лунный свет затопил двор, проникая прямо в окно царевны.
— Что ж, первое условие выполнено. Теперь второе, — улыбнулся заморский гость и вдруг засвистел по-птичьи.
«Фр-р-р», — послышался шелест крыльев, и на его зов прилетела синяя птичка размером не больше воробья. Клюв у неё был будто посеребрённый, а глаз… глаз вообще не было! Пичужка была слепа как крот. Радосвет никогда такой прежде не видел.
— Что это за диковинка? — ахнул он.
— О, это редкая птица, — король Ясень погладил пичужку по встрёпанному хохолку. — Её зовут Птица-Справедливость. И хоть справедливость слепа, но слух у неё острый. Каждое невыполненное обещание слышит. А услышав, откладывает яйцо. Вот, взгляни сам.
Он снова что-то сказал дереву на своём языке, и то спустило вниз ветку с гнездом.
Царевич не успел пересчитать яйца, как король Ясень накрыл их платком и убрал в седельную сумку.
— Из каждого такого яйца может вылупиться Птица-Месть, — пояснил он, скаля зубы. — И поверь мне: нет в мире силы сильнее этой. За ней я приехал, а вовсе не за твоей сестрой. Но, коль подвернулась удача, заполучу и её в придачу.
