– Доброе утро, Элисия, – произнесла она, не поднимая головы, но голос её оставался мягким, как всегда. – Смотрю, сегодня ты вовремя.
– Доброе, – отозвалась я и опустилась в привычное кресло напротив. – Просто не спалось.
Я достала блокнот, исписанный формулами, схемами, заметками, зажала карандаш между пальцев и приготовилась к уроку. Сегодня во мне не было ни желания говорить, ни сил изображать беспечность.
Сатти, конечно, поняла это без слов.
– Думала о возвращении в Полярис? – спокойно спросила она.
Я только кивнула. Притворяться рядом с ней не имело смысла.
– Сегодня ты тише обычного, – будто между делом заметила она.
Её пальцы легко коснулись корешка одной из книг, она чуть помедлила, словно что-то взвешивая.
– Что ж, тогда перейдём сразу к делу, – мягко сказала она. – Сегодня займёмся твоим даром предвидения. Мы давно его не практиковали.
Внутри меня всё сжалось. Холодным, тугим узлом, как будто кто-то сжал ладонь вокруг моего сердца.
Предвидение…
Дар, который я не просила. Не выбирала. Который не спрашивал, готова ли я. Он приходил, когда хотел, и почти никогда не приносил облегчения. Только тревогу. Только мрак. Его видения были обрывочными, рваными, как лоскуты сорванной с мира ткани – тёмные, мокрые от чужой боли.
Стихийная магия была живой – плоть, дыхание, воля. Её можно было направить, с ней можно было спорить, её можно было согнуть под себя.
Но предвидение…
Оно было шёпотом. И я не знала, чей голос шепчет у меня в голове, когда я заглядываю туда, куда никто не должен смотреть.
Сатти чуть подалась ко мне вперёд, положила ладонь на стол – ближе к моей.
– Расслабься, – тихо сказала она. – Я рядом.
Её магия мягко коснулась меня, скользнула под кожу, глубже – к самому ядру. Приказала раскрыться. И я подчинилась, сделав шаг в темноту.
Тьма была живой. Дышащей. Она медленно затягивалась вокруг меня, как влажный шёлк, как плотный туман – обманчиво мягкий, но готовый утопить, если сделать неверный шаг. Ни звёзд, ни горизонта. Только вязкая чернота, раздираемая редкими вспышками чёрных молний. Они вспыхивали без предупреждения – острые, жестокие, как клинки, рассекающие небо и плоть самой реальности.
Я шла.
Я не видела дороги, но знала, что она есть. Что-то звало меня вперёд – не голосом, не словами, а болью, которая не принадлежала ни времени, ни месту. Обязательностью. Неизбежностью.
Я должна.
И тогда раздался рёв.
Он не просто звенел в ушах – он рвал меня изнутри. Рёв существа, которое умирает. И эта смерть звучала во мне.
Я вскрикнула – или мне только показалось.
Я очнулась, резко втянув воздух, словно вынырнула из ледяной воды. Мир вернулся внезапно: тяжесть тела, боль в висках, гулкая пустота в груди.
Надо мной склонилась Сатти. Её ладонь лежала на моей щеке – тёплая, с лёгким запахом чернил, трав и старого пергамента. В её глазах была тревога, но не паника. Она умела ждать. Умела давать пространство, даже когда сама хотела спросить тысячу вопросов.
– Что ты видела? – тихо, но твёрдо спросила она.
Я заставила себя дышать так, как она меня учила: медленный вдох через нос, задержка, выдох. Ощущая, как дыхание возвращает мне хоть подобие контроля.
– Ничего… конкретного, – выдавила я. – Только…
Я сглотнула, чувствуя на языке горечь, будто я действительно проглотила кусок ночи.
– Чувство надвигающейся беды. И тьма. Живая. Сильная. Натянутая, как ткань перед разрывом.
Она не удивилась. Молча взяла чайник, налила в кружку тёмный настой и протянула мне.
Мята и чабрец. Успокаивающая смесь, которую она готовила, когда я после видений дрожала, как после сильного мороза. Я сделала большой глоток. Чай обжёг язык, горло, но вместе с этим вернул мне вкус настоящего – здесь и сейчас.
– Тьма… – повторила она почти шёпотом, словно само это слово было знаком. – Это дурной знак. Я надеялась, что потоки покажут нам что-то иное. Но, видимо, они не лгут.
Она посмотрела в сторону окна. За стеклом серое утро всё ещё никак не могло решиться стать днём.
– Жаль, что Серафа сейчас нет с нами, – добавила она. – Он, возможно, почувствовал бы колебание в равновесии.
– Он ведь ненадолго улетел? – наконец решилась спросить я то, что сжигало меня изнутри с самого начала урока.
Сатти чуть замерла. Её лицо на секунду стало неподвижным, как маска.
– Я надеюсь, – произнесла она, – что они с Заерией вернутся в ближайшие дни. Сераф хотел познакомить его с Сэмом и Амаэль. Говорил, что это необходимо.
Я опустила взгляд на свои руки.
– Я думала… – пальцы сжались. – Я думала, что он полетит один.
Неожиданная глухая обида кольнула меня под рёбра. Я прекрасно понимала, что это эгоистично. Что у Серафа есть свои причины. Что он их сын. Но…
Это была моя семья.
Моя сестра. Мой племянник. Моя семья, которую я не видела больше пяти лет.
И мысль о том, что сейчас кто-то другой летит к ним, а я остаюсь здесь, морозила изнутри странным чувством… лишней.
Как будто прочитав мои мысли, Сатти мягко улыбнулась.
– Сераф помогает Заерии с контролем над превращениями, – сказала она, переводя взгляд в окно. – Он забрал с собой часть багажа, чтобы не перегружать отца в перелёте. Но вот ещё одного пассажира он бы не потянул.
Она помолчала и добавила:
– Его состояние ещё не стабильно. Не злись, Элисия. Прошу.
Я напряглась.
– Так это… это был он? – голос дрогнул. – Утром. Тот рёв… будто его разрывали изнутри.
– К сожалению, да, – тихо ответила она. – Когда мы слишком долго живём в человеческом теле, возвращение в истинную форму становится почти невыносимо болезненным. Особенно для тех, кто владеет стихиями высокого уровня.
Она сжала губы, глядя в пол.
– Но ему это необходимо. Он должен научиться снова быть собой.
Её голос едва заметно дрогнул, и она отвернулась. Я увидела, как заблестели её глаза.
Сатти плакала редко. Почти никогда.
– Я столько пропустила, – выдохнула она. – В его жизни. В его взрослении. Я не была рядом, когда он учился летать. Когда впервые обжёгся своим же пламенем. Когда падал и поднимался. А теперь он взрослый, самостоятельный, сильный. И иногда мне кажется, что ему больше не нужна мать.
Я наклонилась вперёд и накрыла её ладонь своей. Её пальцы были тёплыми, бархатными, с лёгкими мозолями от работы с артефактами и пером.
– Ты была там, где должна была быть, – тихо сказала я. – Ты сражалась за них. За всех нас. Если бы не вы с Серафом в той битве на Мёртвом море, тьма уже давно накрыла бы и эти горы, и весь остальной мир.
Я сильнее сжала её руку.
– Ты выжила, хоть и не могла вернуться долгое время. Но всё это – ради него. Ради всех ваших детей. Он знает. Не может не знать.
Она слабо улыбнулась и сжала мои пальцы в ответ.
– Спасибо, дорогая, – мягко сказала она. – На сегодня достаточно. Видения всегда слишком сильно тебя истощают.
Она внимательно посмотрела на меня.
– Ты выглядишь так, будто из тебя выкачали всю кровь. Пойди на кухню. Попроси у поваров кусочек торта – у нас осталось ещё много после вчерашнего праздника.
Я кивнула, и уголки губ сами собой дрогнули в улыбке. Вчера я так и не успела его попробовать.
Вся сцена с пролитым кофе, испорченным платьем, леденящим прикосновением чужой магии и слишком близким чужим телом всё ещё всплывала в памяти, заставляя кожу вспыхивать то злостью, то смущением.
– Хорошо. Так и сделаю, – сказала я.
Я поднялась. Сатти снова смотрела в окно, туда, где уже давно скрылся драконий силуэт. В её взгляде было ожидание и тихая, упрямая вера. Я не стала ей мешать.
Из кабинета королевы драконов я спустилась вниз, в сторону кухонь. Там, как всегда, кипела жизнь: гул голосов, звон посуды, запахи свежего хлеба, трав, жареного мяса и выпечки.
Лаэйл – главный повар, высокий и невероятно худой для человека его профессии – стоял у стола, раздавая указания помощникам. Увидев меня, он приподнял густые, размашистые брови.
