– Согласен.
– Вы знали, что вам откажут.
– Не знал. Догадывался.
– Боялись?
– Возможно.
– Четырнадцать городов за сезон. Это мечты, Баласар. Даже Утер Алый Плащ не смог бы столько захватить.
– Утер вел бои в Эдденси. Там города обнесены крепостными стенами. У них есть армия, а у Хайема нет ничего, кроме андатов.
– Но этих андатов достаточно.
– Если они есть.
– Ах да. Наконец-то мы коснулись главного – великого плана разделаться со всеми андатами одним ударом. Должен признаться, не понимаю, как это у вас получится. У нас есть поэт, который готов с нами сотрудничать. Может быть, лучше самим захватить одного из этих андатов?
– Мы так и сделаем. Я собираюсь пленить Свободу от Рабства. Это будет нетрудно. Ее никогда еще не призывали, поэтому нет нужды бояться, что наше описание совпадет с предыдущими. Пленения изучались в буквальном смысле веками. Я добыл книги с комментариями и разборами, написанные еще во времена Первой Империи…
– И все они объясняют, почему ваша цель недостижима, так ведь?
Глава Совета заговорил вкрадчиво, ласково, как лекарь, который хочет помочь безумцу осознать его помешательство. Это была уловка. Старик испытывал терпение Баласара, и поэтому тот лишь улыбнулся в ответ.
– Все зависит от того, что вы зовете недостижимым.
Глава Совета кивнул и, заложив руки за спину, подошел к окну. Баласар выждал три вздоха, четыре. Желание схватить старика за грудки, крикнуть ему, что время бесценно, а расплата невообразимо страшна, вспыхнуло и угасло. Сейчас он вел сражение не менее важное, чем те, которые ждали в будущем.
– Итак, – сказал сановник, оборачиваясь. – Объясните мне, как «нельзя» превращается в «можно».
Баласар указал в сторону очага. Оба сели, кушетки скрипнули под их весом.
– Андаты – это идеи, воплощенные в форму, которая управляется силой воли. Например, поэт, захвативший андата по имени Дерево на Воде, получает власть над всем, что соответствует этому понятию в мире. По желанию, только подумав об этом, он может поднять затонувший корабль или потопить все морские суда. На подготовку к пленению уходят годы. Если оно удается, поэт всю жизнь посвящает тому, чтобы удержать андата и воспитать преемника, который унаследует власть над этим существом, когда поэт состарится и ослабеет.
– Вы рассказываете то, что мне уже известно, – начал старик, но Баласар поднял руку и остановил его:
– Я рассказываю, что имеют в виду хайемцы, когда говорят о невозможном. Они считают, что Свободу от Рабства нельзя удержать. Нельзя управлять тем, что неуправляемо по своей сути. Но они не видят разницы между возможностью удержать и возможностью вызвать.
Глава Совета нахмурился и соединил кончики пальцев, потирая их друг о друга.
– У нас получится, высокочтимый. Риаан – далеко не величайшее дарование, но и Свобода от Рабства не такой уж сложный андат. Пленение почти готово, осталось только подогнать его под характер нашего поэта.
– И мы опять возвращаемся к тому, с чего начали. Что же произойдет, когда это невозможное пленение сработает?
– Сразу после пленения андат освободится. – Генерал хлопнул в ладоши. – Вот так.
– И в чем же тут польза? – спросил глава Совета, но Баласар догадался, что старик уже оценил возможную выгоду.
– Если сделать все как следует, с правильной грамматикой и соблюдением нужных тонкостей, он освободит всех андатов мира. Об этом я и говорил на Совете.
Вельможа кивнул, взял из чаши кругляш сушеного яблока и продолжил так, будто и не слышал Баласара:
– Предположим, все пройдет удачно и мы выведем андатов из игры. Что же помешает поэтам Хайема захватить новых и обрушить их силу на Гальт?
– Меч, – ответил Баласар. – Как вы сказали, четырнадцать городов за сезон. Они опомниться не успеют. В каждом городе у меня есть люди, которые знают все о силах, которые будут нам противостоять. Мы заключили соглашения с наемниками, и они поддержат нас. Четыре вооруженные до зубов армии, обеспеченные всем необходимым, против неукрепленных, безоружных городов. Тем не менее войска нужно двигать уже сейчас. Переход займет много времени, а мне не хочется застрять на севере и гадать, наступит ли оттепель раньше, чем какой-нибудь прыткий поэт из Сетани или Мати сумеет вызвать нового андата. Нужно сделать все быстро – убить поэтов, захватить библиотеки…
– А потом, на досуге, мы попытаемся вызвать своего андата, – произнес глава Совета.
Он как будто задумался, но Баласар почувствовал подвох. Ему стало интересно, догадался ли старик о его планах насчет судьбы андатов.
– Если такова будет воля Совета, – произнес Баласар, выпрямив спину. – И это при условии, что мне разрешат действовать.
– Ах да, – сказал глава Совета, сцепив руки на животе. – Над этим еще нужно подумать. Разрешение. Ведь на этом пути таится множество опасностей. И если вас постигнет неудача…
– Бездействие опасно ничуть не меньше. Мы можем прождать вечность, но так и не дождаться более удобного случая, – возразил Баласар. – Простите за дерзость, высокочтимый, но вы не сказали «нет».
– Нет, – ответил глава Совета. – Не сказал.
– Значит, вы отдаете приказ?
Помолчав, старик кивнул.
3
– Что с тобой? – спросила Киян.
Она уже переоделась в шелковую сорочку, в которой обычно спала, и собрала волосы в пучок на затылке. Только сейчас Ота обратил внимание, что солнце давно уже село. Он опустился на кровать рядом с женой и поморщился от ломоты в спине и коленях.
– Весь день провел сидя. Вроде ничего не делал, а тело ноет, будто ящики таскал.
Киян положила руку ему на спину и стала массировать позвоночник сквозь халат из тончайшей шерсти.
– Во-первых, ты уже тридцать лет как не таскаешь ящики.
– Двадцать пять, – поправил он, чуть отклоняясь назад. – В этом году будет двадцать шесть.
– Во-вторых, ты не бездельничал. По-моему, сегодня встал до рассвета.
Ота обвел взглядом спальню – серебряную вязь на сводчатом потолке, пол и стены, инкрустированные костью и деревом, роскошную золотую сетку над постелью, ровный и тусклый огонек лампы. Восточная стена комнаты была из розового, тонкого, как яичная скорлупа, гранита, который светился, когда сквозь него проникали солнечные лучи. Ота уже забыл, когда видел этот свет в последний раз. Может, прошлым летом, когда ночи были коротки. Он закрыл глаза и лег, утонул в мягкой перине. Запахло смятыми лепестками роз. Киян придвинулась ближе, и он почувствовал знакомое тепло и тяжесть ее тела. Она поцеловала его в висок.
– Посланник наконец-то собрался в дорогу, дай-кво его отозвал, – сказал Ота. – Это хорошо. Правда, одним богам известно, что его так задержало. Синдзя, наверное, уже на полпути к Западным землям.
– Что задержало? Работа Маати – вот что. Он же не выходил из библиотеки в последний месяц. Эя мне все докладывала.
– Ну, значит, известно богам и Эе.
– Я за нее волнуюсь. Кажется, она из-за чего-то переживает. Поговоришь с ней?
В сердце Оты вспыхнул страх, потом негодование. Он так устал сегодня, и все-таки даже в спальне, словно хищник, поджидало еще одно затруднение, еще одно дело, которое нужно было решить. Эти чувства, должно быть, как-то выразились в его позе, потому что Киян вздохнула и чуть-чуть отстранилась.
– Ну вот, взвалила на тебя новую заботу.
– Не в этом дело. Просто беседовать с ней нет нужды.
– Понятно. В ее возрасте ты жил на улицах летних городов, воровал жареных голубей у огнедержцев и ночевал где придется. И ничего с тобой не случилось.
– Я что, уже рассказывал?
– Раз или два, – ответила она, посмеиваясь. – Однако Эя стала как чужая. Ее что-то тревожит, а что – она не говорит. Может быть, не доверяет мне?
– Если уж тебе не доверяет, почему ты думаешь, что мне все откроет?
