Император Пограничья 21
Глава 1
Боевой медик зашивал мне рассечённое бедро, и я смотрел на его руки, ловкие и уверенные, привыкшие работать при свете костра. Парень не дрогнул ни разу, хотя несколько часов назад штопал человека, у которого осколком вырвало полщеки, обнажив зубы и дёсны. Кетгутовая нить входила в кожу ровными стежками, натягивалась, фиксировалась узлом. Рёбра он стянул тугой повязкой, наложив поверх компресс с целительской мазью, от которой по телу расходилось мягкое тепло. Ещё один порез на предплечье, подарок финального рывка Конрада, уже затянулся благодаря Железной крови, оставив лишь тонкий металлический шов.
— Готово, Ваше Светлость, — медик убрал инструменты в кожаный футляр. — Постарайтесь не нагружать ногу хотя бы до утра.
Я кивнул, отпустив его к другим раненым. Их хватало.
Ординарец принёс разогретую на костре тушёнку и флягу с водой. Я ел, привалившись спиной к полуразрушенной монастырской стене, и наблюдал за лагерем. Вокруг меня армия зализывала раны. Санитарные повозки курсировали между расстеленными на земле плащ-палатками, на которых лежали раненые. Целители перемещались от одного к другому, расходуя остатки резервов на самых тяжёлых. Походный запас Эссенции я велел раздать им ещё днём, почти весь — оставив себе лишь пару малых кристаллов на крайний случай. Лучше пустой резерв у полководца, чем мёртвые бойцы, которых ещё можно вытащить. Те, кому даже магия с кристаллами уже не могла помочь, получали морфий и тихие слова поддержки. Дальше, за линией повозок, несколько десятков бойцов рыли братские могилы. Земля здесь была мягкой, и лопаты входили в неё без усилий.
Потери оказались тяжёлыми, хотя и меньше, чем я ожидал для сражения такого масштаба. Около ста тридцати человек из моего корпуса погибли. Ещё двести пятьдесят получили ранения разной степени тяжести. Семеро гвардейцев из сотни не вернулись. Федот, когда докладывал мне об этом, говорил ровным голосом, но я заметил, как побелели костяшки его пальцев на ремне автомата. Я знал каждого из семерых поимённо. Знал их семьи, привычки, слабости. Мне предстояло написать семь писем, и каждое будет стоить больше, чем весь магический резерв, потраченный в поединке с Конрадом.
У белорусов потери были пропорционально тяжелее. Больше двухсот сорока убитых из двух тысяч двухсот. Ещё примерно триста пятнадцать раненых. Ополченцы, не имевшие ни усиленной брони, ни артефактов, ни боевого опыта моих гвардейцев, приняли на себя удар орденской конницы в том секторе, где аркалиевое облако легло неровно. Рыцари в полных латах, верхом, с горящими от магии клинками, врезались в их ряды, и там, где у моих стрелков были пулемёты и тренированные тройки, у белорусов были только винтовки, злость и двадцатилетняя ненависть. К их чести они не побежали. Ни один. Даже когда рыцари пробили первую линию. Данила потом сказал мне, что его люди дрались так, потому что бежать им было некуда. За спиной — только сожжённые деревни и целая жизнь под орденским сапогом. Я понимал это чувство.
Тушёнка была пресной и жёсткой, не спасало даже то, что её разогрели прямо на углях. Я всё равно ел, методично пережёвывая каждый кусок. Тело требовало калорий. Без кристаллов Эссенции магический резерв восстанавливался достаточно медленно, а к следующей битве мне нужно быть в наилучшей форме.
Мысли возвращались к Конраду.
Второй Архимагистр, которого я убил в этом мире и третий, с которым сражался. Первым был Крамской — теоретик, проживший полвека за письменным столом. Вторым, стал Соколовский — полвека интриг, яда и чувства собственного превосходства. Конрад не походил ни на того, ни на другого. Гранд-Командор был воином. Настоящим, из тех, кого в моё время называли столпами. Людьми, на которых держались целые народы. Он видел, что проигрывает. Видел, как аркалиевое облако накрыло его рыцарей, как гасли их ауры сотнями, как рушился коллективный барьер. И всё равно пошёл в атаку. Для кого-то это выглядело безумием, а я видел логику. Конрад не мог отступить, потому что отступление для него означало крушение мировоззрения. Вся его жизнь, сколько бы она ни длилась в орденских стенах, строилась на одном фундаменте: магия выше технологий. Признать, что пушки и порох побеждают дар, значило признать, что годы восхождения к званию Гранд-командора, каждая молитва, каждый бой и каждый рыцарь, которого он воспитал, это ошибка.
Таких людей уважаешь, но убиваешь. Потому что другого выхода они не оставляют.
«Орден будет стоять», — сказал он в шаге от смерти. Возможно… Вероятно его преемник, тот властный офицер, сейчас собирает осколки и, вероятно, уже прикидывает, как превратить гибель Конрада в собственное возвышение. Несколько сотен выживших рыцарей отступают к Минску. Ливонский корпус фон Штернберга в двух-трёх днях пути. Времени мало.
Я доел тушёнку и спрятал ложку. Вечерело. Солнце садилось за разбитые стены, окрашивая монастырь в багровый, и развалины в этом свете выглядели так, словно горели изнутри. По лагерю прокатился звук вечерней поверки — хриплые голоса сержантов, выкликающих фамилии. Некоторые фамилии повисали в воздухе без ответа.
Люди заслужили отдых. Выход я назначил на время рассвета. К ночи лагерь затих: костры горели низко, часовые сменялись каждые два часа, Ленский лично проверил посты. Данила расположил своих дружинников на южном фланге — привычка партизана, всегда державшего ухо востро. Федот выставил гвардейцев в кольцо вокруг моей палатки, и спорить с ним на эту тему я не собирался.
Я лежал на расстеленном плаще, заложив руки за голову, и смотрел в брезентовый потолок палатки. Сон не шёл. Покалывание в кончиках пальцев, которое я ощутил ещё днём, привалившись к стене монастыря, не ослабевало. Оно пульсировало, как второе сердцебиение, и тянуло вниз, в глубину.
Каменный круг под фундаментом. Пятнадцать метров ниже уровня земли. Я чувствовал его так отчётливо, как геомант чувствует рудную жилу, — холодное, мерное гудение, от которого вибрировали зубы, если прислушаться. Это ощущение было мощнее муромского круга. Намного мощнее.
Я поднялся, натянул берцы и вышел из палатки. Гвардеец у входа вскинулся, но я остановил его жестом.
— Не дёргайся, — сказал я тихо. — Мне нужен час.
Федот выучил своих людей хорошо: боец не стал спорить, лишь кивнул, проводив меня настороженным взглядом.
Я обогнул монастырские руины, остановившись у места, где покалывание ощущалось сильнее всего — возле северо-восточного угла фундамента. Булыжная кладка уходила в землю, и дальше, ниже строительного камня, начиналась глина вперемешку с валунами. А ещё глубже, на пятнадцати метрах, — пустота. Изолированная камера с каменным кругом внутри.
Каменная поступь позволила мне уверенно скользнуть в почву, мягко, как всегда. Тело погрузилось в породу, и мир изменился — вместо ночного воздуха, костров и храпящих солдат меня обступила прохладная, плотная тьма грунта. Я нёсся вниз сквозь глину, огибая крупные камни, пока не вынырнул в пустоту.
Помещение оказалось обширнее, чем я ожидал. Купольный свод из необработанного гранита поднимался метров на шесть, и стены покрывала сетка мельчайших трещин, от которых тянуло сыростью — последствия артобстрела. Воздух здесь был затхлым, неподвижным, словно запечатанным столетия назад. Тусклое свечение исходило от самих камней круга, и его хватало, чтобы различить очертания.
Двенадцать мегалитов. Не семь, как в Муроме. Каждый в полтора человеческих роста, испещрённый рунами, значение которых не вспомнил бы ни один ныне живущий учёный. Камни стояли ровным кольцом, и пространство между ними дрожало от концентрации энергии, которая заставляла волоски на моих руках подниматься дыбом. Муромский круг по сравнению с этим казался тлеющим угольком рядом с горном.
Я медленно обошёл гигантов по внешней стороне, касаясь каждого кончиками пальцев. Камень откликался вибрацией, глубокой и ровной, как гул колокола, который звонили где-то под землёй. Руны на поверхности вспыхивали и гасли от моих прикосновений, оставляя после себя бледно-голубые следы. Энергия фонила так сильно, что мой и без того изрядно истощённый резерв начал ныть, как незажившая рана.
