Лекарь Империи 23
Глава 1
Да, я узнал его по голосу. Этот мягкий, чуть тягучий выговор очень воспитанного и очень немолодого человека я слышал однажды, в мраморных коридорах под Москвой, куда меня вели спасать девочку, которой по бумагам не существовало.
Сейчас, по тому, как осел и посерел при звуке этого голоса магистр Канцелярии, я понял, что обслугой там не пахло.
— Помню, Филипп Самуилович, — сказал я. — Чем обязан?
— Я наслышан о ваших муромских чудесах, голубчик. И о том, через что вы прошли на юге. Признаться, я рад, что вы живы и в добром здравии. Очень рад.
Я молчал и ждал. Его теплые слова явно были прелюдией и я предпочел дать ему самому перейти к делу.
— Но я звоню не за тем, чтобы справиться о вашем самочувствии, — продолжил он. Мягкость в голосе осталась прежней, но сквозь нее проступило что-то твердое, камешек под бархатом. — Вы нужны в Москве, Илья Григорьевич. Срочно. И это не запрос Канцелярии, не служебная надобность магистра Серебряного. Это личная просьба Его Императорского Величества. Вопрос, не побоюсь сказать, вселенского масштаба.
— Какой именно вопрос? — спросил я.
— На этой линии я вам его не назову, голубчик, и вы как умный человек понимаете почему. Скажу одно. То, что висит сейчас над нами всеми, важнее любого вашего пациента и любой вашей войны. Государь хочет видеть вас. Лично.
Я отвел трубку от уха и оглядел свой кабинет. У меня здесь была война, недобитый отец, разоренный хаб и пациенты с диагнозами на разных стадиях. У меня здесь была вся моя жизнь.
И меня звали бросить все это и лететь. Снова.
— Филипп Самуилович, — сказал я. — При всем уважении к Государю. У меня здесь мать после тяжелейшей операции, она едва пришла в себя и путается в годах. У меня жена на первом триместре. Много тяжелых на балансе. И у меня под боком отец, который только что сорвался с цепи и стал опаснее, чем был. Я не могу сейчас все бросить и улететь в Москву. Просто физически не могу.
Он выслушал не перебивая, до последнего слова. А потом помолчал еще, давая моим доводам осесть и обесцениться.
— Я понимаю вас, — сказал он наконец. — Каждое ваше слово понимаю, голубчик, и ни одно не считаю пустым. Вы хороший сын, хороший муж и хороший лекарь, и за все это я вас глубоко уважаю. Но позвольте старику быть с вами честным, как я бываю честен с очень немногими. Сейчас Империя нуждается в вас сильнее, чем ваша мать, ваша жена и ваши пациенты, вместе взятые. И ваш долг, Илья Григорьевич, ваш настоящий долг сейчас здесь, рядом с Государем. Я не приказываю. Я просто называю вам вещи своими именами.
В его голосе не было ни нажима, ни угрозы и оттого отказать было во сто раз тяжелее. Серебряному я мог упереться и заорать. Этому мягкому старику и возразить было не на что, он не оставлял точки опоры для злости.
Я закрыл глаза. Под веками плавали красные круги от бессонной ночи, выскобленный колодец внутри отзывался пустотой там, где раньше дышала Искра.
— Я вылетаю, — сказал я.
— Вот и хорошо, голубчик, — Старик не торжествовал, он просто принял мой ответ как должное. — Передайте трубку Игнатию. И не тревожьтесь о матушке. О ней позаботятся по высшему разряду, даю вам слово. Везите ее к нам. До скорой встречи, Илья Григорьевич. Я буду рад пожать вам руку.
Я опустил трубку и какое-то время просто стоял, глядя в окно. Пути назад больше не было. Я его сам только что отрезал.
— Двуногий, — подал голос Фырк. Он перестал примеряться к забытому на блюдце ореху и смотрел на меня круглыми внимательными глазами. — У тебя лицо человека, который проиграл партию, еще не сев за стол. Что там?
— Москва, — сказал я. — Нас зовут в Москву. Сам Император.
Ррык приоткрыл один глаз. Айла на шторе перестала вылизывать лапку и навострилась, и в ее движении сквозило холодное любопытство.
— Москва, — протянула летяга, смакуя слово. — Двор. Престол. Большая клетка с золотыми прутьями, где ласково улыбаются, а режут тихо. Как мило. Всегда мечтала там побывать. Я уж думала, в этой вашей провинции я помру со скуки, не увидев ни одной приличной интриги.
— Помолчи, белка, — буркнул Фырк, пока я оборачивался к Серебряному.
Магистр преобразился.
Минуту назад он стоял посреди моего кабинета серый, усталый, перееханный поверх головы тем самым голосом из трубки, и в нем не оставалось ничего от несгибаемого чиновника. А теперь, пока я говорил с Филиппом Самуиловичем, он на моих глазах распрямился, подобрался, и на губах проступило выражение, которое я мог сравнить разве что с мордой кота, добравшегося до хозяйской сметаны.
— Ну вот видите, Разумовский, — сказал он почти ласково, и в голосе его звенело тихое, мстительное удовольствие. — А вы упирались. Грозили мне духами, кричали про сейфы и клетки, обещали лечь костьми. И что в итоге? Одного звонка хватило. Государственная необходимость все расставила по местам тихо и без скандала.
Я смотрел на него и молчал. Сказать было нечего, он был кругом прав, мы оба это понимали.
— А самое прекрасное, — продолжал он, и удовольствие в его голосе стало почти неприличным, — что мне для этого и пальцем шевелить не пришлось. Я столько времени ломал об вас зубы, доказывал, грозил, выходил из себя, чего, поверьте, со мной не случалось лет двадцать. А оно вон как обернулось. Ваша мать едет в Москву под имперскую защиту, ровно туда, куда я и просил ее отвезти. Только теперь это не мое самоуправство, на которое вы плевали, а воля Государя, против которой вы не рискнули пойти, — он развел руками. — Согласитесь, есть в этом некая высшая справедливость.
— Радуйтесь, Игнатий, — сказал я устало. — Вам идет.
— О, я радуюсь, — кивнул он. — После всего имею право.
Он уже доставал второй аппарат, свой обычный, набирал номер, и голос его на глазах терял всякую эмоцию, возвращаясь в привычное русло сухой казенной деловитости. Маска вернулась на место, будто и не слетала.
— Балков. Серебряный. Подъем по тревоге, протокол эвакуации первой категории. Цель в Москве, время вылета сжать до предела. Готовьте медицинский модуль для лежачего пациента на искусственном дыхании, нет, отставить, на самостоятельном, но под полным мониторингом. Борт и сопровождение по высшему разряду, санкция Резиденции. Подтверждение получите через канал Зеро. Время пошло.
Он говорил коротко, рублеными фразами, и за каждой его фразой где-то по ту сторону телефона приходила в движение огромная, отлаженная имперская машина.
Поднимались по тревоге люди, прогревались двигатели, и кто-то уже бежал по коридорам с приказами. Я наблюдал за этим со стороны и впервые за всю эту войну чувствовал себя простым грузом. Ценным, важным грузом, который большая сила решила переместить из точки А в точку Б, и мое мнение об этом перемещении уже никого не интересовало.
— Двуногий тоскует, — заметил Фырк, спрыгнув со стола ко мне на плечо. — Чую за версту. Перестань. Подумаешь, столица. Сожрем там что-нибудь приличное хоть раз, а то твоя жена кормит тебя гречкой, как воробья.
— Тебя послушать, так весь смысл имперского кризиса в том, чтобы ты дорвался до столичной кухни, — сказал я.
— А в чем же еще, — искренне удивился бурундук.
Я хмыкнул, и от этой нелепицы внутри и впрямь чуть отпустило. Я отлепил его от плеча, ссадил обратно на стол, к вожделенному ореху, и отошел к окну.
Достал телефон. Оставалось еще одно дело, и откладывать его я не хотел. Позвонить Нике, сказать, что улетаю, и услышать, как она обзовет меня сволочью своим особым голосом, в котором ругань и нежность всегда замешаны в одно тесто.
Я набрал ее номер.
Гудки шли долго, а потом оборвались. Сбросила.
Я нахмурился. Ника не сбрасывала мои звонки никогда, даже когда злилась, даже в самые тяжелые дни. Она могла ответить и наорать, могла ответить ледяным молчанием, но сбросить, нет, это было не в ее правилах.
Я набрал снова, и тут телефон в моей руке завибрировал сам. Входящий. Только не от Ники. На экране высветилось имя, которого я не видел давненько.
