Лекарь Империи 23 (СИ) - Лиманский Александр

— Ты утку сожрал недавно. Целиком!

— И после этого ты меня не кормил. Совсем!

Перед уходом из отделения меня перехватила старшая реанимационная сестра и молча, с достоинством вручила теплый свёрток, размером с подушку. Баоцзы там было штук тридцать, на роту. Я поклонился ей по-местному, и она поклонилась в ответ ниже, чем я, первый раз за все эти недели.

Филипп зашёл к вечеру, доложил, что борт готов, вылет утром, документы у него, и по случаю окончания миссии налил нам по рюмке чего-то из посольских запасов, по одной, за девочек. Свою я выпил за него, за старика, который месяц держал на себе половину этой истории, и Филипп сделал вид, что не понял тоста. Посидел немного и ушел к себе.

Чемодан был собран. Билеты лежали на столе. За окном темнел Пекин, который я, к собственному удивлению, успел почти полюбить, и впервые за месяц вечер ничего от меня не требовал. Завтра домой, к Нике, к команде, к обоям в детской, про которые мне было сказано отдельно и с нажимом.

Я сидел в кресле, крутил в пальцах нефритовые половинки на красной нити и был, кажется, просто счастлив, спокойным, усталым, заработанным счастьем.

Зря я, конечно, расслабился.

Стук в дверь раздался в десятом часу вечера.

Три тяжелых удара из тех, которые не спрашивают разрешения, а объявляют о себе. Фырк вскинул голову с подушки. Я открыл.

За дверью стояла дворцовая гвардия. Четверо вооруженных гвардейцев в парадной форме Старший из них произнёс по-русски, без интонации, фразу, в которой каждое слово было камнем.

— Его Императорское Величество требует вас к себе. Сейчас.

Требует. Не приглашает, не просит, не будет рад видеть. И требует «сейчас», ночью, накануне вылета, устами вооружённого караула.

— По какому вопросу? — спросил я.

— Нам не сообщается, — ответил старший.

Фырк взлетел мне на плечо и вцепился когтями, сквозь рубашку, до кожи.

— Двуногий, — прошептал он мне в самое ухо, и от его шёпота по спине пошёл холод, потому что Фырк не шептал никогда. — А мы точно… мы точно всё правильно сделали на операции?

Ответа у меня не было. Девочки шли на поправку, цифры стояли идеальные, вечером я сам смотрел последние листы. Всё было правильно настолько, что вооруженный караул у моей двери не лез ни в одну картину мира.

Муром. Диагностический центр.

Коридор они прошли в том рабочем темпе, который в отделении включался сам, и Ника, поспевая за ними, чувствовала себя человеком, случайно вставшим на эскалатор.

— Так, ладно, ребят, — она начала отставать у лестницы и махнула рукой. — Я домой пошла. Я в декрете, меня ваши авралы не касаются, у меня по расписанию положительные эмоции.

— Тебя тоже звали, — бросила Зиновьева через плечо, не сбавляя шага и не оборачиваясь. — Кобрук сказала, всех. И Орлову-Разумовскую, отдельно сказала. По фамилии. Просила тебя найти, но ты по счастливому стечению обстоятельств оказалась здесь.

Ника остановилась..

Главврач больницы экстренно собирает команду Центра, это понятно, это бывает, тяжёлое поступление, проверка, что угодно. Но фельдшер в декрете в такие сборы не входит. Она входит в них только в одном случае, если дело касается ее лично, и Ника перебрала в голове варианты того, что могло касаться лично её, и ни один ей не понравился.

— Может, грамоту дадут, — сказала она вслух, догоняя. — За красивое лежание в карантине. С занесением.

Никто не засмеялся. Семён и Лена переглянулись на ходу, и от этого переглядывания стало только хуже. Дальше шли молча, быстро, лестница, поворот, административный коридор, и перед закрытой дверью кабинета Кобрук все четверо остановились.

Зиновьева выдохнула и постучала.

В кабинете уже было тесно.

У стола сидел Тарасов, прямой, со сложенными на коленях руками. Рядом пристроился Коровин, непривычно тихий. У шкафа стоял Грач, мятый после суток, выдернутый из сна прямо посреди загадки, которую ему не давали решить. А у окна, спиной к свету, стоял Шаповалов, и вот по нему-то Ника всё и поняла окончательно.

Он был мрачен. Не устало-ворчлив, как в тяжёлые смены, не строг, как на разборах. Мрачен по-настоящему, тучей, и когда вошедшие рассаживались, он ни на кого не посмотрел, стоял и глядел в окно, сцепив руки за спиной.

Если подняли всех, включая старика, это не выговор и не премия, посчитала Ника то, что уже посчитали все в этой комнате. Это ЧП.

Кобрук собранная сидела за столом. Анна Витальевна вообще имела два рабочих состояния, обычное и вот это, туго затянутое, и второе состояние весь стационар знал по самым скверным дням. Перед ней лежала тонкая закрытая папка, поверх папки лежали её руки.

— Коллеги, — начала она. — Прежде всего хочу поблагодарить всех за работу в период карантинных мероприятий. Случай был сложный, отделение отработало на высоком уровне, о чём мной подан соответствующий рапорт…

Голос шёл гладко, по накатанному, и именно это выдавало её с головой. Все в кабинете слышали одно и то же. Она тянула время. Анна Витальевна Кобрук, человек, который сообщал родственникам о смерти, глядя в глаза, тянула время перед собственной командой, и с каждой её фразой воздух в кабинете густел.

Тарасов не выдержал первым.

— Анна Витальевна, — сказал он, но так, что рапорт остановился на полуслове. — Не томите. Что стряслось?

Пауза повисла длинная. Кобрук посмотрела на него, на всех по очереди, отложила бумаги в сторону, ровной стопкой, и сняла очки.

— Ладно, — сказала она. — По порядку не получится.

Она открыла папку, но читать не стала, всё, что там лежало, она знала наизусть.

— Пункт первый. Весь лекарский состав Диагностического центра экстренно вызывается в Москву. Формулировка: лично к Его Императорскому Величеству. Вылет спецбортом в ближайшие сутки, борт уже назначен, список поименный, все присутствующие в нём есть. Причина вызова в предписании не указана.

Кабинет молчал.

— Пункт второй, — Кобрук перевернула лист, и голос её сел. — Фельдшер Орлова-Разумовская Вероника Сергеевна. Ей предписано оставаться в Муромской больнице. На период до особого распоряжения ей назначается круглосуточная усиленная охрана. Размещение не по месту жительства. Здесь, в стационаре, в закрытом блоке. Блок уже готовится.

Она подняла глаза от папки.

— Это личный приказ Императора.

И вот тут кабинет взорвался.

— А Илья знает⁈ — Семён вскинулся со стула, забыв про субординацию. — Кто-нибудь ему сообщил? Он же в Пекине, он же…

— Охрана от кого? — Лена уже стояла возле Ники, придвинувшись, закрыв её плечом, сама, кажется, того не заметив. — От чего охрана, Анна Витальевна? Так не бывает, чтобы охрана и без объяснений…

— Усиленная охрана беременной в закрытом блоке, это протокол защиты свидетеля или протокол защиты цели, — Грач снял очки и говорил быстро в пространство. — Третьего протокола нет. В обоих случаях предполагается конкретная, установленная угроза, о которой…

— Тихо! — Кобрук хлопнула ладонью по столу, и стало тихо. — Подробностей нет. Мне. Не. Сообщили. Всё, что мне спущено, я вам зачитала дословно. Остальное узнаете в Москве, и я почему-то уверена, что узнаете больше, чем вам захочется. Вопросы по существу, по логистике, по дежурствам, ко мне. Всё.

Шаповалов у окна так и не обернулся. Только руки за его спиной сцепились плотнее и Тарасов, глядя на него, медленно провёл ладонью по лицу.

А посреди кабинета стояла Ника.

Она не села, когда все рассаживались, так и осталась стоять, и за все время разговора, за оба пункта, за весь взрыв вопросов не произнесла ни слова. Ладонь её лежала на животе. Она легла туда сама, ещё на «пункте втором», рефлекторно.