Лекарь Империи 23 (СИ) - Лиманский Александр

А потом Император поднял голову и посмотрел на меня.

Взгляд этот длился недолго. В нём не было величия, ни даже благодарности в том виде, в каком её выражают словами. Мне доводилось получать награды, в двух жизнях, разные, и я знаю, как они весят. Так вот, всё, что этот человек скажет мне потом орденами, грамотами и дипломатическими нотами, весило меньше этого мгновения, мы оба это понимали. Я вышел из бокса тихо, чтобы не мешать им это осваивать.

Чен снова пришёл к девочкам на восьмые сутки, когда их перевели из реанимации в палату, пришёл один, без свиты и ассистентов, с пустыми руками.

Я оказался свидетелем случайно, шёл по коридору с результатами и увидел его в приоткрытую дверь. Профессор стоял в двух шагах от кроватей, прямой, как на комиссии и говорил.

По-китайски, коротко, сухими рублеными фразами, и перевода мне не требовалось, потому что содержание этой речи я знал раньше него. Он рассказывал им то, что рассказал мне позапрошлой ночью.

Что много лет назад он стоял над ними с инструментом. Что был молод и остановился вместе со всеми. Что потом не смел к ним подойти все эти годы, и лечил их издали, чужими руками, и молчал.

Он говорил, глядя не в пол, им в глаза, по очереди, и это, я знал, было самым трудным из возможного. Каяться в пол умеют все.

Девочки выслушали. А потом Мэй, которая уже третий день терроризировала палату своим окрепшим голосом, наморщила лоб, посмотрела на него снизу вверх и ответила.

Слов я не понимал. Но это и не требовалось. То что они его простили было и так понятно.

И пожала плечами, насколько позволяли швы. Всё. Приговор в три слова, вынесенный человеком девятнадцати лет, для которого доктор Чен никогда не был предателем, а был лекарем Ченом, который их всегда лечил, частью детства. Лань добавила что-то тихо по-китайски, короткое, и на лице Чена можно было все прочитать. Никакой императорский указ не смог бы сделать с этим человеком того, что сделали две девочки.

В коридоре он нашёл меня взглядом, подошёл, и мы попрощались, как прощаются хирурги, коротко и по делу. Я передал ему листы, контрольные точки по кровотоку доли, график допплеров на месяц, свои телефоны. Он кивал и аккуратно, по одному складывал листы во внутренний карман.

А потом протянул руку, и когда я её пожал, произнес одну фразу. На ломаном русском и было слышно, что фразу эту он собирал заранее.

— Вы вернули им жизнь, лекарь. А мне… право стоять у операционного стола.

Он поклонился, повернулся и пошёл по коридору, а я смотрел ему вслед. Шёл он размеренно, никуда не торопясь, спина у него была прямее, чем во все дни, что я его знал.

Примирение, которое я не должен был увидеть, случилось тем же вечером. Я возвращался от девочек с последнего обхода поздно, в конце коридора интенсивной терапии, у стеклянной стены, за которой горели ночники палаты, увидел две фигуры. Одну человеческую и одну нечеловеческую.

Император стоял у стекла один, без охраны, что само по себе означало событие. А в пяти шагах от него, у той же стены, стоял Хранитель. Открыто, во весь рост, чёрно-белая гора в полный коридор.

Я остановился там, где стоял, за поворотом. Подслушивать я не собирался, но и пройти между ними было бы худшим из вариантов.

Первым заговорил человек.

Панда в ответ наклонил свою огромную голову, в глубоком поклоне, третьем на моей памяти за эту неделю, и гулкий голос, который я уже знал, ответил.

И всё. Никто никого не обнимал, не было ни слёз, ни длинных речей, ни торжественных формул примирения. Старый человек и древний дух просто встали рядом, плечом к плечу, у стекла, за которым спали те, ради кого оба жили, и остались так стоять.

Я развернулся и ушёл другим коридором.

К концу второй недели девочек перевели в обычные палаты, смежные, с дверью между ними, которую они потребовали держать открытой. Билирубин Лань встал в норму и стоял в ней четвёртый день, как приклеенный.

Доля на УЗИ прибавляла в объёме, сосуды «колодца» раскрылись под потоком, и на последнем допплере я впервые смотрел на экран без тех секунд остановленной жизни. Мэй уже вовсю командовала медсёстрами, палатой, расписанием процедур и, по-моему, частично дворцом, её голос был слышен с середины коридора.

А Лань при мне впервые съела тарелку риса. Сама, палочками, до конца, медленно и сосредоточенно, и когда она положила палочки поперёк пустой тарелки, дежурная сестра вылетела из палаты, и через минуту об этой тарелке знало всё отделение.

Мне здесь было больше делать нечего, это было лучшее, что лекарь может сказать о своих пациентах.

Передача заняла утро. Мы с Ченом прошли обеих по всем листам, я отдал ему график контрольных допплеров на три месяца вперёд, пороги, при которых звонить мне в любое время суток, и особый лист по «колодцу», написанный от руки, потому что печатных аналогов у этого документа в мире не существовало. Чен читал, кивал, задал четыре вопроса, все четыре по делу, и я окончательно успокоился. Эти девочки оставались в лучших руках, какие есть в этой стране.

Прощание с принцессами вышло лёгким, как я и хотел.

Никаких церемоний, я просто зашёл к ним вечером, уже без халата. Мэй немедленно потребовала подтвердить обещание про снег, тройку и блины, при свидетелях, под протокол, свидетелем назначили Лань.

Лань улыбалась и молчала, она вообще говорила теперь мало, но смотрела так, что слова были лишними. А потом они переглянулись, и Мэй торжественно вытащила из-под подушки плоскую лаковую коробочку.

— Это тебе, лекаль. От нас. От обеих, но по отдельности. Понимаешь? По отдельности, но вместе.

В коробочке, на шёлке, лежал нефритовый диск. Старый, тёплого зеленого камня, с резьбой, стёртой временем до намёка, диск этот был распилен надвое, аккуратно, двумя половинами лунного круга.

А половины соединяла нить. Новая, красная, шёлковая, неровно свитая вручную, узелками, и по этим узелкам было видно, чьи слабые пальцы её вили, лёжа в палате, по очереди.

— Камень старый, — сказала Лань тихо. — Из дедовых. Он был один. Теперь их два. А нитка новая. Мы сами.

Я стоял с коробочкой в руках и не сразу нашёл, что сказать, потому что эти две девочки только что вручили мне собственную биографию, вырезанную в камне. Одно целое, ставшее двумя. Связанное заново, новой связью, свитой их собственными руками.

— Я повешу его дома, — сказал я наконец. — На самом видном месте. И когда приедете за снегом, проверите.

— Пловелим, — сурово пообещала Мэй.

Днём я дозвонился домой, и двадцать минут этого разговора стоили всех дворцовых церемоний месяца.

— Так, — сказала Ника вместо приветствия. — Голос подозрительно довольный. Докладывай.

— Вылетаю завтра утром. Послезавтра буду обнимать.

На том конце помолчали, и я услышал, как она медленно выдыхает всей грудью.

— Ну наконец-то, — голос у неё стал ворчливый и счастливый одновременно, фирменная её смесь. — А то я уже собиралась писать в Пекин официальную ноту. Как пациенты твои?

— Идут на поправку. Обе. Рис едят, медсестрами командуют.

— Молодцы девчонки. Передай им, что жена лекаля приглашает на блины. И имей в виду, Разумовский, у тебя дома фронт работ. Обои стоят в рулонах, кроватка в коробке, и если ты думаешь, что «я оперировал принцесс» это уважительная причина, то у меня для тебя новости.

— Не думаю, — сказал я честно. — Даже не начинал думать.

— Умный, — одобрила она. — Возвращайся уже, а? У нас тут всё хорошо, я шарлотку печь научилась. Всё хорошо, только тебя не хватает.

Всё хорошо. Я повесил трубку, посидел с тёплым телефоном в руке и записал этот разговор туда, где у меня хранится самое ценное. Знал бы я, как скоро придётся поднимать эту запись из архива.

В покоях меня ждал раскрытый чемодан и Фырк, который последние два дня пребывал в состоянии чемоданного нетерпения.

— Двуногий, поехали уже! — он расхаживал по крышке чемодана, мешая укладывать. — Всё, всех спасли, всем поклонились, утку я попробовал, можно домой. Я в этой стране отощал на одних запахах! Хочу домой. К нормальным, человеческим, нежареным орехам. К подушке. К моей подушке, слышишь, у меня там подушка нагретая, её Ррык небось уже отлежал…