Лекарь Империи 23 (СИ) - Лиманский Александр

И всё-таки Чен заговорил.

На излете адреналина, глядя в стакан, медленно, подбирая, как я понял, самые простые слова из своего русского запаса, штучные, выученные у переводчиков за эту неделю. Выходило коряво, с провалами, и я ни разу не перебил и не помог.

— Мы вскрыли их тогда. Я… первый ассистент. Молодой. Шеф увидел это. Реку. Общую. Я помню его глаза. Над маской. Он смотрел долго. Потом положил скальпель. Просто положил. И сказал, зашивайте.

Стакан в его руках был неподвижен.

— Зашивайте, — повторил он. — Одно слово. Я зашивал. Руки мои. Я жил с этим много лет.

Это была не исповедь, исповедь он уже отдал мне позапрошлой ночью, через Филиппа. Это была сухая констатация, протокол, зачитанный вслух над больничным чаем, и отвечать на него не требовалось. Таким словам не нужен ответ. Им нужен свидетель, человек того же ремесла, который выслушает и не отведёт глаз, и я сидел, держал его взгляд и молчал.

За окном ординаторской занимался серый, мутный рассвет вторых суток.

Днём цифры развернулись к свету.

Печёночные пробы Лань пошли вниз, уже уверенно, билирубин за сутки скатился на треть, трансаминазы сползали со своей грани час за часом. Доля работала.

Она чистила кровь своей хозяйки, гнала ровную, золотую жёлчь по дренажу и строила себя, наращивая то, чего ей не хватало. Токсины уходили из девочки, и по монитору это читалось даже в ритме сердца, он становился ровнее и ленивее, сердцу больше не приходилось воевать.

Мэй вообще вела себя неприлично хорошо для человека, у которого позавчера забрали две трети печени. Лактат ушёл в норму, давление стояло, как влитое, остаток её печени по УЗИ уже наливался, регенерация у девятнадцатилетних идёт со скоростью, от которой у хирургов моего возраста щемит профессиональной завистью.

Выдох пошёл по отделению мелкими, смешными приметами. Старшая реанимационная сестра, двое суток смотревшая на меня, как таможня на контрабандиста, утром вдруг улыбнулась мне в коридоре и сунула в руки плошку с горячими баоцзы.

Чен на совместном обходе, читая свежие пробы Лань, снял очки и потёр глаза, долго, с силой, так трут глаза люди, которые наконец поверили.

Ожил и Фырк.

— Двуногий! — рыжая морда воздвиглась над спинкой стула в ординаторской, и голос набрал прежнюю сытую наглость. — Я должен сделать заявление. Трое суток! Трое суток я нюхал чужую печень изнутри! Я в ней жил, я в ней спал, мне теперь печёночный запах будет сниться до конца времён. Я астрально истощён, слышишь? Ис-то-щён! Я имею право на утку по-пекински. Хотя бы посмотреть на неё! Постоять рядом! Повдыхать!

— Вечером будет утка, — пообещал я. — Целая.

— И соус, — быстро добавил он. — Тот, тёмный. Я узнавал, к ней положен соус.

Императора привели к боксам после полудня. Он шёл по коридору реанимации в сопровождении одного Филиппа, без свиты, и у стёкол повёл себя так, как я и ожидал от него после той ночи. У бокса Мэй он постоял, посмотрел на спящую дочь, на монитор, кивнул сам себе. А у бокса Лань остался.

Стоял он долго, минут двадцать, неподвижно, глядя на нее сквозь стекло. Понять его было несложно. За обеих девочек этот человек боялся обычным отцовским страхом.

А потом он сделал то, чего я не ожидал.

Император приложил ладонь к стеклу бокса, повернул голову и сказал в пустой коридор, негромко, по-китайски, три слова. Филипп, стоявший в трёх шагах, перевёл мне их позже, хотя перевода там почти не требовалось, интонацию я понял и так.

«Спасибо, старый друг».

Коридор был пуст для всех, кроме меня. В пяти метрах от Императора, у стены, стояла чёрно-белая гора, и когда слова прозвучали, гора медленно, глубоко склонила огромную голову. Восемнадцать лет молчания кончались не только у людей.

Вечером мы с Ченом сели над листами и приняли решение, к которому всё шло. Мэй стабильна вторые сутки, седация ей больше не лечение, ей пора возвращаться. Выводим сегодня.

А перед этим, в перерыве между обходом и консилиумом, в моих покоях состоялась выплата по уговору.

Утку принесли целую, глазированную, царственно уложенную на блюде, с горкой тончайших блинчиков и плошкой того самого тёмного соуса. Я запер дверь, задёрнул штору, проверил, что покои пусты, и кивнул.

— Тихое место. Как договаривались.

Фырк материализовался прямо на столе, по-хозяйски, всеми четырьмя лапами на скатерть, и на минуту застыл над блюдом, вбирая ноздрями пар. Рыжий бурундук ростом с кошку напротив утки размером с него самого, зрелище было библейское.

— Моя, — сказал он с чувством. — Целая. Личная. Без дележа.

И приступил.

Куда в него помещалось, я не спрашивал, за годы нашего знакомства этот вопрос утратил научный смысл. Утка исчезала сустав за суставом, кожица хрустела на все покои, блинчики он наворачивал на кусок мяса лапами, макал в соус по самые локти и жмурился так, что морда складывалась гармошкой. За трое суток внутри чужой печени он заработал каждый грамм, и я сидел рядом, пил чай и просто смотрел, как ест мой дух, потому что зрелище это было целебное.

Через двадцать минут на блюде лежал остов, обглоданный до анатомической наглядности, а поверх остова лежал Фырк, кверху брюхом, с соусом на усах.

— Двуногий, — сообщил он потолку сыто и торжественно. — Я должен сказать тебе горькое. Всё, что я ел до этой утки, было не жизнью. Так, черновиком.

— Ужас какой, — покачал головой я. — Как в тебя вообще столько влезло?

— А я знаю! — фыркнул Фырк. — Я вообще дух! И у меня не должно быть желудка…

— Желудка, да, но и черной дыры на его месте не должно быть, — усмехнулся я.

— Уж не знаю как оно там работает, но мне было чертовски вкусно, — погладил пузо Фырк.

— То есть мы в расчёте.

— Мы в расчёте, — он приподнял голову и оглядел остов с одобрением мастера. — Но блинчики я тебе не прощу. Их было мало. К такой утке их должно быть вдвое больше.

Ожил окончательно. Можно было работать дальше.

К вечеру бокс Мэй подготовили, как готовят сцену.

Седацию снижали по часам, ступенями, анестезиолог сидел у изголовья безотлучно. Аппарат перевели на вспомогательный режим, и Мэй уже дышала с ним пополам, её доля вдохов росла от часа к часу. Мы с Ченом встали по обе стороны кровати, каждый со своей стороны, два человека, перекроившие это тело позавчера, и теперь ждавшие, как оно нас примет.

Императору объяснили про инфекционный контроль ещё в день операции, и он не спорил. Правитель стоял за стеклом, в марлевой маске, которую на него надели скорее из вежливости, и по мере того, как снижалась седация, он придвигался к стеклу ближе и ближе, пока не прижался к нему лбом.

В соседнем боксе спала Лань, ей до пробуждения оставались ещё сутки, её доле нужен был покой.

Я стоял, смотрел на приборы и думал о том, о чём думать себе запретил. Она сейчас проснётся. И первое, что спросит любая из них, первое, что…

Мысль я оборвал и вернулся к приборам.

— Готова, — сказал анестезиолог. — Рефлексы есть, дышит сама. Извлекаю.

Он размотал фиксацию, попросил её сделать выдох и потянул трубку. Пластик вышел с влажным звуком, сестра тут же подала кислородную маску, и Мэй, впервые за трое суток, сделала вдох сама.

Хриплый, неровный, следом кашель, слабый, как у котёнка, и снова вдох, уже глаже.

Она дышала.

Дальше оставалось только ждать.

Плавный писк монитора. Шелест кислорода в маске. За стеклом, вжавшись в него лбом, стоял её отец.

Мэй медленно выныривала из глубины, слоями, как всплывают с большого погружения. Сначала дрогнули пальцы правой руки, поверх одеяла, перебрали складку и затихли. Потом по лицу прошла лёгкая судорога, тень гримасы, мышцы вспоминали себя. Под закрытыми веками поплыли глазные яблоки, влево, вправо, кто-то внутри уже осматривался. Дрогнули ресницы.

Император за стеклом подался вперёд всем телом.

Веки поднялись. Тяжело, наполовину, снова опустились, и поднялись опять, уже выше. Мутный, расфокусированный взгляд поплыл по белому потолку, ничего на нём не нашёл и пошёл вниз, по стенам, по приборам, на наши лица, моё, Чена, анестезиолога. Взгляд собирался в фокус на глазах и искал. Он не блуждал, он именно искал, что-то одно, определенное, то, что было рядом всю её жизнь.