Император Пограничья 19 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич

Папка в тайнике становилась всё толще. Когда-нибудь она может пригодиться. Или не пригодиться никогда.

Выходя из кабинета, инженер столкнулся в коридоре со слесарем из дневной смены — тот нёс подозрительно тяжёлую сумку и насвистывал что-то весёлое. Они разминулись, не обменявшись ни словом.

Каждый делал свою работу.

Глава 4

Четыре дня назад

Хрустальный графин разлетелся о стену, оставив на шёлковых обоях мокрую кляксу. Павел Никитич Шереметьев тяжело опустился в кресло и уставился на разбросанные по столу бумаги — протоколы голосования, списки тех, кто обещал поддержку и не сдержал слова.

Трусы. Все до единого.

Сколько лет он строил эту систему влияния, сколько лет плёл паутину связей, раздавал взятки, собирал компромат, женил детей нужных людей на детях иных нужных людей. Ярославль при нём расцвёл — новые мануфактуры, торговые соглашения с Востоком, модернизированный речной порт на Волге. Ещё пять лет, и княжество вошло бы в тройку богатейших в Содружестве. Ещё десять — и можно было бы задуматься о расширении на юго-восток, о слабеющем Иваново-Вознесенске с его текстильными фабриками.

Всё это рассыпалось за один вечер из-за какого-то выскочки из Пограничья.

Ярославский князь провёл ладонью по седеющим вискам. В камине потрескивали поленья, бросая оранжевые отсветы на дубовые панели кабинета, на портреты предков, которых он не имел права вешать — Шереметьевы никогда не были правящей династией. Перстень с новый княжеским гербом, выгравированным по его собственному эскизу, давил на палец, как напоминание о том, что всё его величие висело на волоске.

Четыре голоса за осуждение. Жалкие четыре голоса из почти трёх десятков.

Потёмкин клялся привести за собой половину совета. Вадбольский обещал надавить на южных князей. Щербатов гарантировал, что его связи в торговых гильдиях обеспечат нужный результат. И что в итоге? Разумовская открыто поддержала Платонова, напомнив о судьбе Засекиной. Голицын объявил нейтралитет, хотя одного его слова хватило бы, чтобы переломить голосование. Даже Долгоруков, чья сестра сидела в совете Гильдии Целителей, промямлил что-то вместо решительных действий.

Шереметьев налил себе коньяка из уцелевшей бутылки. Рука дрогнула, несколько капель упали на полированное дерево. Он вспомнил, как десять лет назад вот так же дрожали его руки на клинке, пронзившем князя Засекина в ту ночь, когда всё решилось. Фёдор Святославович лежал тогда на полу собственного тронного зала, с кинжалом в спине и кровью на губах. Павел Никитич наклонился к умирающему и прошептал, что сделает с его женой и дочерью. Засекин должен был сломаться, умолять, плакать. Вместо этого он рассмеялся — хриплым, булькающим смехом, полным презрения. Смеялся над своим убийцей, словно заранее знал, что угрозы останутся пустыми словами. Этот звук до сих пор иногда снился узурпатору.

Теперь история грозила повториться. Платонов за полтора года прошёл путь от висельника до князя. Пережил Гон, разбил армию Сабурова и публично казнил узурпатора, уничтожил двух Кощеев, сжёг заживо Архимагистра Крамского на дуэли. Человек, способный на такое, не остановится на Муроме.

Дверь кабинета открылась без стука.

— Кто позволил? — Шереметьев резко обернулся, едва не расплескав коньяк. — Я не принимаю…

Слова застряли в горле. На пороге стоял человек в тёмном дорожном плаще, застёгнутом до самого подбородка. Лицо скрывала маска — гладкая, бледно-серая, словно посмертный слепок. Через узкие прорези поблёскивали синие глаза, яркие и немигающие.

— Нам нужно побеседовать, Ваша Светлость, — произнёс незнакомец, голос его звучал мягко, вкрадчиво. — О князе Платонове.

Шереметьев открыл рот, чтобы позвать охрану, и в тот же миг почувствовал, как чужая воля коснулась его разума. Не грубо, не больно — словно тёплая ладонь легла на затылок, мягко, но неумолимо пригибая голову. Как гладят перепуганную корову перед тем, как повести её на бойню. Ноги стали ватными. Сердце пропустило удар, потом заколотилось быстро-быстро, как у загнанного зверя. Рука, потянувшаяся к колокольчику, замерла на полпути — пальцы отказывались слушаться.

Незнакомец шагнул в кабинет и прикрыл за собой дверь. В коридоре мелькнули спины охранников — они стояли неподвижно, глядя перед собой пустыми глазами.

— Что вы… — князь с усилием сглотнул, во рту пересохло. — Кто вы такой?

Человек в маске не ответил. Он остановился в трёх шагах от стола, и Шереметьев вдруг с пугающей ясностью осознал: этот незнакомец может убить его прямо сейчас. Может заставить выпрыгнуть из окна или вскрыть себе вены ножом для корреспонденции, и никто никогда не узнает правды.

Пот выступил на висках, потёк по спине, приклеивая рубашку к коже.

— Не волнуйтесь так, — сказал незнакомец.

Шереметьев тут же ощутил, как сердце успокаивает свой лихорадочный бег.

— Коалицию против Платонова вы не собрали, — продолжил чужак.

Это был не вопрос. Констатация.

Он сделал шаг вперёд, и князь невольно отметил детали: сапоги без каблуков, мягкие, бесшумные; перчатки из тонкой серой кожи, потёртые на костяшках; под плащом угадывались очертания портупеи. Ничего примечательного, ничего запоминающегося — человек, созданный для того, чтобы растворяться в толпе. Если бы не маска…

— Они все трусы, — процедил ярославский князь, и собственный голос показался ему чужим, хриплым. — Боятся его.

— Разумеется, боятся, — незнакомец чуть склонил голову набок, и этот жест показался Шереметьеву птичьим, хищным. — Однако есть и хорошая новость.

Огонь в камине выстрелил снопом искр.

— За Платонова тоже никто не вступится. Голицын объявил нейтралитет — московские полки останутся в казармах, не рискнув нарушить договорённость между Бастионами. Оболенский промолчит. Остальные предпочтут наблюдать издалека. Ваш противник один.

Шереметьев почувствовал, как что-то шевельнулось в груди. Надежда — жалкая, отчаянная.

— У вас единственный шанс уничтожить его — сейчас. Пока его армия под Муромом. Пока Владимир беззащитен.

— Наши армии слабее, — слова вырвались сами, без участия воли. — У меня шесть с половиной тысяч, у Щербатова чуть меньше. Платонов…

— Разобьёт вас поодиночке. Знаю.

Незнакомец достал из-под плаща скрижаль и положил на стол. Экран засветился.

На записи летали машины — угловатые, хищные силуэты с четырьмя винтами. Они двигались слаженно, как стая хищных птиц, пикировали на деревянные мишени и разносили их в щепки за считанные мгновения. Игольчатые снаряды прошивали дерево насквозь.

— Боевые конструкты. Тысяча единиц для вас, столько же для Щербатова. Аркалиевый сердечник — металломант с ними не справится.

Шереметьев смотрел на экран. Руки больше не дрожали — сознание обволакивала ватная тишина, приглушая страх, оставляя только холодный расчёт.

— Цена?

— Никакой. Инвестиция в будущее региона.

Где-то на краю сознания билась мысль: бесплатный сыр бывает только в мышеловке. Билась — и затихала, не в силах пробиться сквозь чужую волю.

Чужак вкрадчиво заметил:

— Вы когда-нибудь замечали, как быстро меняется расклад сил? Вчера Сабуров правил Владимиром. Сегодня его кости гниют в безымянной могиле.

Павел Никитич ощутил почти физическое отвращение к этой перспективе для самого себя. А собеседник, словно желая убедиться, что посыл дошёл до адресата, добавил:

— Действуйте сейчас, Ваша Светлость. Завтра будет поздно

После этих слов незнакомец забрал скрижаль и открыл дверь. В коридоре охранники зашевелились, словно просыпаясь от глубокого сна.

— Груз доставят к полуночи.

Дверь закрылась.

Шереметьев сидел неподвижно, глядя на огонь в камине. Давление на разум ослабло, отступило — и вместе с ним вернулась способность думать. Он вспомнил Москву. Гостиную во дворце Голицыных, где пытался откупиться от дочери своей жертвы. Предлагал земли, титул, даже престол после своей смерти. Признался в бесплодии — немыслимое унижение. И что получил? Ледяной отказ. «Когда придёт время, я заберу престол сама».