Призрак, ложь и переплётный нож - Райнеш Евгения

Налив молока и отломив от батона пышный кусок, Марта присела на табурет перед раскрытой книгой жалоб. Вчера… Черт, разве она не оставляла ее закрытой и… Разве не убрала со стола? Солнечные лучи от окна – не лучшие помощники реставратора, Марта должна была на автомате положить книгу куда-нибудь подальше в безопасное место.

Но если сюда опять наведывались какие-то грабители, то зачем им старая книга жалоб из маленького кафе? Марта огляделась – все остальное казалось таким же, как вчера вечером и как утром, когда она уходила.

Она решила для начала распустить слипшиеся страницы.

– Ладно, – прошептала, осторожно поддевая костяным ножом старый клей. – Давай посмотрим, что с тобой можно сделать.

Но книга будто сопротивлялась. Страницы, которые вчера казались хоть и слипшимися, но сухими, сегодня на ощупь были влажноватыми и упругими, словно напитались ночной сыростью. Костяной нож скользил, не цепляя волокон, не желая входить в щель между листами. Марта чувствовала, как под пальцами книжный блок словно сжимается, становясь монолитным.

Она применила чуть больше усилия, и тонкое лезвие ножа соскользнуло, едва не порвав страницу.

– Черт, – Марта откинулась на спинку стула, потирая глаза. – Что с тобой не так?

За окном что-то заскреблось, судя по звуку, небольшое и совсем не угрожающее. Марта вздохнула, подошла и распахнула створку. На подоконнике сидел рыжий котенок с серьезным видом. Он не мяукал, а просто смотрел на нее оценивающим взглядом, словно прикидывая: позволить ли ей пригласить его на довольствие.

– Скажи честно, тебя ко мне подбросили? – строго спросила Марта. – Признавайся, кто? Подлый сосед-рыбак или… Ну, еще кто-нибудь.

Она относилась к котам с прохладной вежливостью – они были непредсказуемы и, кроме того, буквально накануне орали ночью и мешали ей спать, о чем она так и не забыла. Но неожиданно для себя Марта протянула ладонь. Котенок в ответ, глянув искоса, принялся тщательно вылизывать лапу, демонстрируя полное равнодушие к ее добрым намерениям.

Марта повернулась было к столу, но потом махнула рукой, налила немного молока в жестяную крышку от банки и поставила на подоконник.

– Давай, налегай.

Она вернулась к книге, с удовольствием внимая осторожному лаканию за спиной. Через десять минут тишина заставила ее обернуться. Котенок, напившись, устроился прямо на стопке макулатуры в углу, свернувшись компактным рыжим колобком.

Страницы все так же не хотели разделяться, но Марта нашла старый пресс для бумаги, чтобы аккуратно разгладить разворот, и провозилась с ним до глубоких сумерек. Ее пальцы дрожали, глаза сливались с тьмой мастерской, где-то в тишине, насыщенной неясными тенями, спал приблудившийся котенок. И это делало ночь в чужом доме не такой отчаянной.

А ночью Марта проснулась от шума дождя и ощущения, что комната наполнена – не звуком, не светом, а чем-то неуловимым. Пространство пахло сначала от ее волос новым шампунем, а потом… таким… Нет, не незнакомым, а словно забытым.

Она резко села, отбрасывая одеяло. Темнота в комнате была плотной, бархатной, и только луна за окном лила на пол молочный, почти осязаемый свет.

Марта не потянулась к выключателю. Вместо этого она замерла, прислушиваясь к тишине, которая не была тишиной. Она вдыхала воздух – густеющий, тяжелый, словно насыщенный невидимыми частицами, как старый сироп.

И тогда она распознала запахи, сплетенные в этом странном коктейле:

Медь – не монетная, а та, что бывает после горячего тиснения на коже, с легким привкусом металла.

Воск – не уютный свечной, а плотный, печатный, с едва уловимой, горьковатой ноткой ладана.

И что-то еще… Вишневая смола! Терпкая, вяжущая, как старая масляная краска, забытая на палитре.

Воздух густел у лица – теплый, с нотами, которые она не могла назвать, но уже ненавидела за то, что они будили в ней тоску. И это казалось важным – как слово, которое вертится на языке, но не вспоминается.

Марта встала. Пол под босыми ногами был теплым, будто кто-то только что стоял здесь. А запах уходил, таял, как дым от только что потушенной свечи.

Холод паркета обжег ступни, когда она спустилась по лестнице в мастерскую. Дверь была приоткрыта – хотя она точно закрывала ее на ночь, особенно старательно после вечернего визита нежданного гостя, да еще подперла креслом.

Мастерская была пуста. На верстаке кругло блестело пятно лунного света – и в его центре лежало шило. И Марта снова точно помнила – вечером убирала его в ящик с инструментами.

Она подошла ближе. То же самое ощущение – нагретый кем-то до нее пол. Теплый в одном месте, будто кто-то стоял здесь несколько минут назад.

Запах усилился – теперь в нем было больше меди, меньше смолы, и что-то еще…

Фонарь, светящий с улицы в окно, качнулся от ветра, и пятно света пробежало по мастерской, выбирая важные детали, которые Марте стоило заметить.

На рабочем столе, где вечером она пыталась привести в порядок книгу жалоб, теперь аккуратно были разложены инструменты: костяной обрезной нож, шелковые нити для сшивки и свежие листы бумаги ручного литья.

Сама книга стояла в прессе, и даже издалека Марта почувствовала, что она изменилась. Кто-то начал реставрацию – и делал это профессионально.

Марта осторожно подошла и потрогала переплет – клей еще не высох. Значит, работали здесь совсем недавно.

Глава 5. Рыба, сплетни, паутинки

– Марта, не истери, – быстро сказала Рита. – Сделай глубокий вдох и выдох. Ты оставляла книгу в прессе?

– Да, но…

– Вот. Это главное. Ты просто «заспала» момент, когда проклеила корешок. И инструменты сама же и разложила уже в полусонном состоянии.

– Рита, я не страдаю склерозом, – с обидой сказала Марта, ощущая себя не столь уверенно, как мгновение назад. – У меня никак ничего не получалось, а тут кто-то… Подожди… А, нет, лучше я тебе потом перезвоню.

Марта кинулась к прессу. Осторожно вытащила жалобную книгу и аккуратно провела пальцем по верхнему срезу. Она до поздней ночи безуспешно пробовала разъединить скальпелем эти листы, «схватившиеся» между собой по краю, но кромка только крошилась.

Теперь же под пальцем шел гладкий рельеф отдельных страниц. Кто-то аккуратно «распустил блок»: прошелся острым ножом по сгибам, снял лишний клей и, похоже, даже обработал торцы, чтобы они снова дышали.

Марта раскрыла книгу наугад – листы перелистывались легко, шелестели сухо и чисто, будто и не были запаянным массивом.

– Такого не бывает… – пробормотала она.

И тут же подпрыгнула от звонкого стука в стекло. За окном, прищурившись на солнце, как ни в чем не бывало стоял подлый сосед. В одной руке он держал две еще сверкающие влагой рыбины, перевязанные бечевкой, в другой – жестяную кружку, из которой валил пар.

– Жива? – крикнул он сквозь стекло. – Открывай, гостинец принес.

Ошеломленная Марта механически откинула щеколду. Мужчина протянул ей рыбу.

– На уху. Свежайшая. Не бойся, я не отравлю. Вижу, небось, не позавтракала еще.

Марта пришла в себя:

– Эй, забирайте свою дурацкую рыбу и уходите.

– С чего это? – удивился сосед.

– Что – с чего?

– С чего рыба дурацкая? – Он посмотрел на нее своими светлыми, словно выцветшими глазами. В них не было ни любопытства, ни участия. Только безбрежное спокойствие. – Если с кореньями варить подольше, знаешь, какая уха наваристая получится? Ух ты, – Он кивнул на котенка, который все так же сладко дремал на стопке бумаги. – Значит, все-таки проник.

Рыжий потянулся, сонно мяукнул и тут же снова свернулся клубком, будто и не думал вставать.

– Вы его знаете? – спросила Марта, на минуту сменив гнев на милость. Но ни рыбу, ни чай так и не взяла. Не собиралась она варить уху – ни с кореньями, ни без. Эй-ей, – закричала она, увидев, что кружка с кипятком опасно накренилась над подоконником.

– Это Рыжий, его Егор за углом подкармливал, – кивнул сосед, возвращая кружку в безопасное положение. – В дом не разрешал, не знаю, может, аллергия у Егора на кошачью шерсть. Шлялся по притонам, бандит, вишь, как сладко отсыпается.