Алхимик должен умереть! Том 1 (СИ) - Юрич Валерий

Все, что доктор прописал.

— Садись, — сказал я Мыши. — Сейчас будем делать магию.

— Ведьмовскую? — насторожилась она.

— Народную, — усмехнулся я. — Самую страшную из всех.

Я сел на корточки, подвинул плошку с жиром поближе. Камень удобно лег в руку. Сначала я аккуратно соскреб весь жир к центру плошки, чтобы ничего не пропало — сейчас он был на вес золота.

Потом занялся травами.

Для полосканий мне нужно было совсем другое соотношение, чем для мази. Поэтому я сразу разделил порции.

Часть полыни, крапивы и мяты, пару маленьких листочков подорожника и немного чеснока я отложил отдельно — это пойдет в полоскание для Кирпича и, по облегченной схеме, для горла Мыши и Тима. Остальное — в мазь.

Я взял большую горсть подорожника, добавил туда несколько листиков мяты с крапивой и немного полыни.

Зелень шуршала в руках, как сухая бумага. Я сжал ее в кулаке и помял, а потом бросил в плошку с жиром. Сверху посыпал немного соли — ровно столько, чтобы вытянуть сок, но не высушить насмерть. Потом ногтем соскоблил с чесночного зубчика шелуху, раздавил его плоской стороной камня и тоже отправил в плошку.

— Воняет будет, — осторожно заметила Мышь, наблюдавшая за каждым моим движением.

— Чем сильнее воняет, тем меньше туда лезут руками, — отозвался я. — Хорошая защита от всяких идиотов.

Ухватив поудобнее камень‑пестик, я начал растирать содержимое плошки.

Сначала трава просто мялась — шуршала, сопротивлялась, пыталась выскользнуть от нажима. Но я давил размеренно, меняя направление, иногда чуть‑чуть поворачивая камень, чтобы ребро захватывало самые упрямые жилы. Жир под травой уже слегка подтаял от тепла моих рук и интенсивных давящих движений, и постепенно начал смешиваться с зеленью.

Спустя какое-то время шорох сменился влажным хлюпаньем. Зеленая масса густела, темнела, на стенках плошки оставались мазки грязно‑изумрудного цвета. Чеснок тоже вступал в свои права: терпкий, тяжелый запах пополз вверх, перебивая даже аромат мяты.

— Фу‑у, — не выдержала Мышь, закрывая нос рукавом. — Это точно лекарство? Похоже на… на то, что сзади у коров сыпется.

— Ты удивилась бы, если б узнала, из чего в городе делают лучшие мази, — усмехнулся я, не останавливаясь. — Главное — не вид и запах, а результат.

Жир постепенно втянул в себя соки: подорожник с крапивой отдавали свежую зелень и заживление, мята — прохладу, полынь — горечь и жар, чеснок — антисептик. Соль рвала клеточные мембраны, вытягивая лишнюю воду.

Я добавил щепотку золы — совсем немного, чтобы придать мази легкую щелочность и способность сушить воспаление, а не только успокаивать его. Пепел слегка похрустывал под камнем, но постепенно перестал — значит, размололся достаточно.

Когда масса стала однороднее — густая, вязкая, зеленовато‑серая, я тщательно вытер камень о край плошки и осторожно плеснул туда несколько капель уксуса из маленького кувшина.

Жижа немного пошипела, словно обиделась. Запах стал резче — к чесноку и травам добавилась уксусная кислота, пробивающая нос до самой макушки.

Уксус играл сразу три роли: вытягивал и растворял активные вещества, дезинфицировал и… делал вкус настолько мерзким, что никто, даже из жадности, не захочет сожрать эту мазь. В приюте это действовало лучше любой защиты магическими печатями.

— Вот это уж точно ведьмовское, — простонала Мышь. — От такого не только гниль вылезет, от такого все живое сбежит.

— Не сбежит, — уверенно ответил я. — Достаточно ощутить на себе действие этого снадобья, и за ним в приюте очередь выстроится.

Я еще немного поработал камнем, пока жир, сок трав и уксус не соединились в одну, пусть и грубую, но уже похожую на мазь субстанцию. Она блестела в полумраке закутка, как болотная грязь после дождя.

Я наклонился и принюхался.

Пахло полынной горечью, чесноком, дымом золы и кислятиной. В нормальной лаборатории меня бы выгнали с таким «шедевром» в хлев. Но здесь… здесь это выглядело превосходно.

— Это мазь, — сказал я. — Для синяков, шишек, порезов и всякой дряни, которой тут больше, чем грязи.

Я зачерпнул немного пальцами — масса была теплая, чуть шершавая из‑за золы. Для начала мазь надо было испытать на самом доступном объекте — на себе.

Я осторожно притронулся к щеке. Скула пульсировала от удара Кирпича. Под свезенной до крови кожей расползалось тугое, набухающее пятно. Я аккуратно нанес мазь тонким слоем, чуть заходя за границу раны. Первый отклик был ожидаемым: жжение.

Кожа зазудела, словно я натер ее крапивой. Я стиснул зубы, но руку не отнял. Через пару мгновений жжение перешло в жар, а затем — в тугую, тяжелую пульсацию. Мята робко попыталась пробиться сквозь полынный огонь — и, наконец, у нее получилось. Там, где до этого боль просто давила, появилось ощущение легкого холода, в глубине раны приятно заныло.

— Больно? — неуверенно спросила Мышь.

— Больно, — удовлетворенно кивнул я. — Но это хорошая боль. Рабочая.

Я вытер пальцы о внутренний край плошки, затем, недолго думая, задрал рубаху до ребер. Воздух неприятно коснулся синевы — живот, бок, грудная клетка были словно карта боевых действий: синяки всех оттенков, от фиолетового до желто‑зеленого.

Мышь ойкнула.

— Семен… — начала она.

— Семен, Император, да хоть сам черт рогатый, — перечислил я. — Все, кто любит бить, рано или поздно встречают того, кто умеет лечить.

Я набрал еще мази и осторожно втер ее в широкий синяк. Туда, где ребра ныли сильнее всего. Снадобье легло плотным слоем и быстро начало отдавать тепло.

Внутри меня что‑то громко запротестовало. Но я знал меру — не стал мазать весь бок сразу, только самые болезненные области. Перегрузить слабое тело, даже лекарством, было проще простого.

— А мне… можно? — неуверенно спросила Мышь, тыкая пальцем себе в область грудной клетки. — Тут, — она прижала ладонь к ребрам с левой стороны. — Когда кашляю, будто ножом режут.

Я посмотрел на нее внимательнее.

Под рубахой грудная клетка ходила чаще, чем должна у ребенка в состоянии покоя. Ключицы торчали. Щеки впали. Кашель, конечно, шел не только из‑за воспаленного горла и бронхов — там легкие давно попросились наружу. Мазью здесь сильно не поможешь. Однако даже простое снятие мышечного спазма могло ощутимо облегчить дыхание.

— Можно, — ответил я. — Только тонким слоем. И исключительно сбоку и сзади, понятно? На грудь — пока нельзя.

Она кивнула.

— Я сама, — смущенно пробормотала и, осторожно зачерпнув кончиками пальцев немного мази, отвернулась. Потом коснулась рубахи, поморщилась, но все‑таки задрала ее с одной стороны. Ребра под кожей торчали, как решетка. Она нанесла мазь на костлявый бок, сдавленно шипя от боли.

— Терпи, — сказал я. — Если станет хуже — сразу скажешь.

— С тобой только хуже и бывает, — привычно огрызнулась она, но в голосе чувствовалось больше облегчения, чем злости.

Через минуту с процедурами было покончено. Я отодвинул плошку с остатками мази к стене и прикрыл сверху куском относительно чистой тряпицы, которую стащил в спальне с чьей-то кровати — от пыли и лишних глаз.

После этого я извлек из еще одного углубления глиняный горшок со снадобьем от кашля.

— Последняя порция на сегодня. — Я вылил немного в заранее найденный и промытый черепок, а потом привычным движением протянул Мыши.

Та покорно взяла, открыла рот и, поморщившись, проглотила. Потом я принял свою порцию и быстро слил остатки к забору, освободив емкость.

Теперь пришел черед средства для полоскания.

Я окинул внимательным взглядом отложенную часть ингредиентов: немного полыни и мяты, пара маленьких, нежных листочков подорожника и крапивы, щепотка соли, остаток чеснока.

— Воды бы надо, — задумчиво протянул я, глянув на Мышь. — Чистой, насколько это тут вообще возможно. И какую-нибудь емкость для дозы Кирпича. Да, пожалуй, горшочек тоже не мешало бы сполоснуть.

Мышь с готовностью кивнула.

— В бочке еще оставалась вода, — вспомнила она. — Щас все сделаю.