Император Пограничья 22 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич

Ярослава наблюдала за мной, по-прежнему сидя у окна, и делала вид, что читает бумаги. Получалось плохо: взгляд возвращался ко мне каждые несколько секунд. Княжна ждала вердикта и одновременно готовилась к обороне, подбирая колкую фразу на случай, если я скажу что-нибудь не то.

Закончив с пирогом, я вытер рот тыльной стороной ладони.

— Добавки бы, — попросил я, показав вилкой на противень, стоявший на печи.

На мгновение уголок её рта поехал вверх, и Ярослава прикусила нижнюю губу, не позволив улыбке оформиться.

— Отрежешь себе сам? — ответила она.

На её сроке процесс вставания из кресла давно утратил какое-либо изящество: Ярослава упёрлась ладонями в подлокотники, качнулась вперёд, перенося вес, и поднялась с коротким выдохом, который командир Северных Волков ни за что не признала бы за кряхтение.

Через минуту я жевал второй кусок и смотрел на свою жену. Медно-рыжие пряди, упавшие на лицо. Мука на тыльной стороне ладони. Тридцать восьмая неделя беременности, которую она переносила с присущей ей собранностью, почти не жалуясь, хотя утренняя тошнота первых недель вымотала её сильнее, чем любой марш-бросок.

— Рецепт матери, — сказала она негромко, глядя в окно. — Единственное, что я умею. Помогала ей в детстве, крутилась рядом, мешала тесто. Мне было лет десять или одиннадцать. Сегодня захотелось повторить.

Она замолчала. Я не стал спрашивать, почему именно сегодня. Вместо этого представил себе, как княгиня Елизавета Засекина, урождённая Волконская, выбравшая любовь вместо родовых связей и отвергнутая за этот выбор собственной семьёй, стояла когда-то у печи ярославского дворца и позволяла дочери посыпать яблоки корицей. Теперь дочь стояла у другой печи, в другом городе.

— Корицы можно чуть больше, — сказал я. — В следующий раз.

Ярослава повернулась ко мне. Улыбка, настоящая, не саркастическая, не защитная, расцвела медленно, начавшись с уголков губ и дойдя до глаз, которые на мгновение стали мягче, чем обычно. Она быстро отвернулась к окну, спрятав лицо за волосами, и вскоре пересела из кресла ко мне за стол, прихватив кусок пирога и для себя.

Мы ели молча, в тёплой кухне, пахнущей корицей и подгоревшим тестом. В какой-то момент Ярослава перестала жевать и посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом. Потом опустила глаза на свой кусок, ковырнула вилкой подгоревшее дно, которое я ни разу не упомянул, и тихо фыркнула, качнув головой. Протянула руку через стол и накрыла мою ладонь своей, коротко сжав пальцы.

Мы не разговаривали, потому что ощущение покоя и правильности происходящего захлёстывало нас с головой.

Я мог бы просидеть так до самого утра.

Глава 4

Сигнальный рог разорвал тишину, и Дитрих открыл глаза раньше, чем звук успел отразиться от каменных стен кельи. Низкий, протяжный рёв в два тона. Сигнал ночного дозора: множественный контакт. Тело сработало мгновенно: ноги нашли пол, пальцы отыскали брошенные на стул штаны и задвинутые под лежанку сапоги, через секунду перевязь с мечом легла на привычное места. Маршал застегнул последнюю пряжку облегчённого нагрудника, подхватил плащ и выбежал в коридор, который встретил его топотом десятков ног, лязгом металла и бранью на трёх языках. Фон Ланцберг протиснулся к выходу, получив чьим-то локтем по рёбрам, и выскочил во двор.

Ночной воздух ударил в лицо сыростью. Луна висела низко, подсвечивая северный склон за монастырскими стенами холодным белёсым светом, и в этом свете маршал увидел то, чего ожидал рано или поздно, но предпочёл бы увидеть при свете дня. Шесть десятков Трухляков неслись по склону плотным строем, покачиваясь на деформированных конечностях, а за их спинами, выше по склону, угадывались пять массивных силуэтов Стриг, набиравших разгон. Луна посеребрила ороговевшие наросты на плечах ближайшей твари.

Крупный набег, почти волна.

Дитрих перевёл взгляд на северную стену и мысленно выругался. Каменную стену закончили ещё в ноябре, как и обещали Платонову. Закончили везде, кроме северного участка, где она простояла все эти месяцы, после чего просела и треснула по всей длине: рыхлый грунт на склоне не выдержал осенних дождей, фундамент поплыл, и двадцатишаговый фрагмент пришлось разбирать до основания. Геомантов, способных укрепить породу, как раз забрали в Гаврилов Посад на срочные работы по Бастиону. Пришлось поставить временный частокол на месте разобранной кладки. Теперь этот частокол выглядел так, словно его можно было повалить хорошим толчком: дожди подмыли землю и под брёвнами, почва осела, несколько столбов накренились внутрь. Маршалу доложили о проблеме накануне, ремонт назначили на завтра. Бездушные ждать не стали.

Шестьсот рыцарей и полсотни Стрельцов. На бумаге это означало абсолютный перевес. На практике всё зависело от того, как быстро шестьсот пятьдесят человек, поднятых среди ночи, сумеют превратиться из сонной толпы в боевую единицу.

Превращение, увы, шло весьма скверно.

Рыцари выбегали из казарм с клинками наголо, на ходу активируя различные чары, и устремлялись к северной стене. Стрельцы, подхватив автоматы и подсумки с боеприпасами, бежали к огневым точкам на монастырских галереях. Два потока столкнулись на узких каменных лестницах, ведущих вниз и наверх. Кто-то из рыцарей рявкнул по-немецки «Weg!», требуя дорогу. Стрелец выругался по-русски, споткнувшись о чьи-то ноги. Тяжёлое тело в латах оступилось на мокрых ступенях, покатилось по ступеням, сшибая ещё двоих. Ругань на множестве языков слилась в единый хриплый гомон, и на несколько секунд лестница оказалась наглухо закупорена пробкой из людей, брони, проклятий и стволов, упёртых в чужие спины. Славу богу, что ничей автомат или штуцер не пальнул в упор, превратив хаос в настоящий кошмар кровавой междоусобицы.

Фон Ланцберг оценил хаос с крыльца, мгновенно просчитал направления ударов и побежал к северной стене. Отдавать команды в этом хаосе означало добавить ещё один голос к десятку орущих. Вместо этого маршал сосредоточился на главном: уязвимый частокол и пять Стриг, которые в любой момент могли ворваться во двор.

Он не успел.

Бой закипел у стен раньше, чем гарнизон успел выстроиться. Первые Трухляки достигли покосившегося частокола, навалились массой, и два бревна с хрустом вывернулись из раскисшей земли. Частокол лёг с треском, какой издаёт хребет лошади, когда на неё падает дерево. Дитрих слышал этот звук однажды, под Кальзбергом, и запомнил навсегда.

В образовавшийся пролом хлынула серая масса истлевшей и гниющей плоти. Рыцари северного сектора встретили их клинками и магическим огнём, и ночь расцвела вспышками заклинаний. Зачарованные мечи вспарывали Трухляков, отсекая конечности и раскалывая черепа. Пиромант из второго капитула метнул огненную дугу, и двое тварей в переднем ряду вспыхнули, заваливаясь друг на друга. Со стен загрохотали автоматы, пули рвали укреплённую изменённую плоть, не всегда убивая с первого попадания, но замедляя, валя на землю, давая клинкам закончить работу. Непривычная связка, которая до сих пор вызывала споры на рейдах.

Дитрих занял позицию рядом с соратниками, выжигая Трухляков точечными импульсами пиромантии: не расточительные огненные шары, а тонкие, раскалённые нити. Одна прошла через коленный сустав Трухляка, перерезав сухожилие. Вторая нить вошла в глазницу следующего, проплавив затылочную кость. Стриги ещё не вошли в бой, и резерв следовало беречь.

Потом раздался визг.

Одна из Стриг перемахнула через пролом в частоколе, проскочила мимо сражавшихся у стены рыцарей и оказалась во внутреннем дворе, между часовней и трапезной. За трапезной располагались палатки послушников, мальчишек пятнадцати-семнадцати лет, ещё не прошедших посвящение, среди которых было много ребят, набранных по окрестным сёлам. Между тварью и спящими послушниками стоял Вернер с двумя десятками ортодоксов.

Грузный саксонец действовал мгновенно. Магический барьер развернулся перед ним: полукруг молочно-белого свечения, плотный, с чётко прорисованной структурой силовых линий. Стрига врезалась в щит на полном ходу. Землю под сапогами Вернера вспучило, саксонец проехал назад на полшага, мышцы на загривке вздулись буграми, и барьер затрещал, по его поверхности побежали молочно-белые разряды. На долю секунды маршал подумал, что щит лопнет. Вернер удержал его, стиснув зубы так, что желваки натянули кожу щёк.