Ведовская. Говорящая с тенями - Лерн Анна

- Госпожа Ведовская? - уточнила она. Я коротко кивнула, и служанка отступила, приглашая войти. – Я сейчас доложу хозяину, что вы прибыли.

Холл особняка подавлял своей роскошью. Мраморные полы, искусная лепнина, зеркала с отражениями картин в тяжёлых позолоченных рамах. Служанка провела меня в гостиную, выдержанную в бордовых тонах. Плотные портьеры были задёрнуты на двух окнах из трёх, и мне стало неуютно в этом полумраке. Сняв перчатки, я прошла к изящной софе, обтянутой тёмным бархатом, и присела.

Вскоре раздались быстрые шаги. Дверь распахнулась, и в комнату вошёл мужчина внушительных габаритов с широкими плечами. Седеющий пробор делил его голову на две идеально ровные половины. Пышные усы почти скрывали линию рта, придавая лицу ещё более суровое выражение.

Я поднялась навстречу хозяину.

Хозяин дома подошёл и, церемонно коснувшись губами моей руки, произнёс низким баритоном:

- Добро пожаловать в мой дом, Татьяна Фёдоровна. Разрешите представиться: Аристархов Николай Михайлович.

- Очень приятно, - с дружелюбной улыбкой ответила я. И, не оттягивая разговор, первая затронула волнующую его тему: - Константин Петрович сообщил, что с вашей супругой происходит нечто... необъяснимое.

Николай Михайлович поморщился, словно от зубной боли, и жестом пригласил меня садиться. Сам он опустился в кожаное кресло у камина.

- Дорогая Татьяна Фёдоровна. Я закоренелый материалист… И, признаюсь откровенно, не очень верю во всю эту чертовщину. Но если за вас поручился Костя... то есть Константин Петрович...

Хозяин дома сделал паузу, и в этой заминке я увидела страх сильного человека перед тем, что он не может контролировать. Похоже, старый друг Победоносцева действительно не знал всей правды о тайном отделе, но авторитет обер-прокурора был для него неоспорим.

- Моя супруга, Мария Павловна... - он заговорил тише, - страдает от странных приступов. Понимаете, э-э-э… это не просто женская истерия. Ни с того ни с сего её черты искажаются, голос становится чужим... Она начинает говорить вещи, о которых знать не может! Секреты слуг, старые обиды людей, которых давно нет в живых. В такие минуты мне кажется, что в её теле живет кто-то другой. Звучит ужасно… бредово… Но это так!

Аристархов замолчал, нервно поглаживая ус. А потом подался ко мне и зашептал:

- Опять же повторюсь: я не верю в мистические проявления! Но медицина бессильна, а то, что я слышу из ее уст... это заставляет сомневаться даже меня! Заядлого скептика!

Я слушала его, вспоминая бледное лицо, мелькнувшее в окне.

- Я понимаю вас, Николай Михайлович. Часто то, что мы принимаем за чертовщину, имеет вполне логичное объяснение. Мне нужно увидеть Марию Павловну. Это возможно?

Аристархов поднялся с кресла и нервным движением одёрнул полы сюртука.

- Татьяна Фёдоровна, я должен предупредить... я представлю вас Марии Павловне, как вдову моего покойного боевого товарища по Балканам. Дескать, вы только недавно прибыли в столицу и сочли своим долгом нанести визит, чтобы передать мне последние слова супруга и некоторые его бумаги. Пожалуйста, придерживайтесь этой версии. Я не хочу, чтобы моя жена заподозрила, зачем вы здесь.

- Можете не волноваться, Николай Михайлович, - заверила я его. - Ваша супруга не узнает истинной цели моего визита. Я умею хранить чужие секреты не хуже, чем свои собственные.

Он коротко кивнул, бросил на меня еще один долгий, полный сомнения взгляд и вышел из гостиной. Я же медленно прошлась по комнате, рассматривая её убранство, пока мои глаза не остановились на низком столике. На нём стояла плетёная корзинка с разноцветными нитками мулине, а сверху лежали пяльцы с неоконченной вышивкой. Я подошла ближе и коснулась ткани. Холод ударил в пальцы мгновенно, словно я опустила руку в прорубь. Мёртвая, высасывающая жизнь энергия… Её я научилась узнавать среди тысяч других. Она пахла сырой землей, пыльными склепами и застоявшейся в вазах водой, в которой слишком долго увядали похоронные лилии…

На канве вместо невинного цветочного узора были вышиты странные ломаные стежки, складывающиеся в какой-то хаотичный, пугающий орнамент. Казалось, тот, кто держал эти пяльцы, находился в глубоком трансе.

Я резко отдернула руку.

«Рано делать выводы, Таня. Кладбищенский холод может быть лишь отголоском болезни, а не присутствием иного гостя. Сначала нужно увидеть саму Марию Павловну.».

В этот момент, открываясь, скрипнули двери. В комнату вошёл Николай Михайлович, а за его спиной показалась хрупкая женская фигурка в сером платье.

Мария Павловна вошла в комнату так бесшумно, словно её ступни едва касались ворса ковра. Когда она подняла голову, я с трудом сдержала удивление: это было то же лицо, что я видела в окне. Но маска ярости исчезла, сменившись безмятежным, почти ангельским спокойствием.

Молодая женщина была удивительно хороша собой. Фарфоровая бледность кожи казалась почти прозрачной. Тонкие черты лица, золотистые волосы, уложенные в аккуратную прическу, хрупкая фигура делали хозяйку дома похожей на античную статуэтку.

- Здравствуйте, Татьяна Фёдоровна. Как любезно с вашей стороны почтить наш дом своим визитом, - голос Марии Павловны звучал чисто и мелодично, как колокольчик. - Николай Михайлович рассказал мне о цели вашего приезда. Я глубоко сочувствую вашей утрате. Уверена, что для моего супруга вести о его доблестном товарище, какими бы печальными они ни были, это драгоценная нить, связывающая с прошлым. Позвольте представиться: Мария Павловна Аристархова.

Она протянула мне узкую, с тонкими пальцами руку.

- Я искренне рада знакомству, - ответила я, слегка склонив голову и ответив на рукопожатие. Её ладонь оказалась сухой и горячей, словно у человека в лихорадке, что резко контрастировало с ледяным холодом, исходящим от её вышивки.

Я сознательно держала «внутренние двери» наглухо закрытыми. Отец Зосима учил меня, что прежде чем выпускать своего внутреннего зверя, нужно изучить ситуацию обычными человеческими чувствами. Если я сейчас откроюсь, на меня может обрушиться водопад чужой боли. А мне нужна была ясность. Я хотела понять, кто передо мной: жертва обстоятельств, искусная актриса или сосуд для чего-то более тёмного.

Мария Павловна смотрела на меня внимательно. В глубине светлых глаз я заметила странный отблеск: будто там, за пеленой вежливого дружелюбия, кто-то другой наблюдал за мной, оценивая и выжидая.

- Присядемте, Татьяна Фёдоровна, - мягко предложила она, указывая на софу. – Я распорядилась подать нам чаю. Расскажите, как вы устроились в Петербурге? Город в эту пору суров к приезжим.

- Благодарю, всё обустроилось как нельзя лучше, - ответила я, принимая светский тон. - Мой дом на Екатерининском канале оказался удивительно гостеприимным. Даже в эти холодные петербургские дни там сохраняется какое-то особенное, почти провинциальное тепло. К тому же хлопоты с обустройством и визиты к старым знакомым мужа совершенно не оставляют времени для хандры.

Мария Павловна слушала меня, вежливо улыбаясь, но я обратила внимание, что под слоем пудры залегли тени, а в глазах плескалась тоска, смешанная с едва уловимым трепетом. Понятно. Молодая красивая женщина заперта в золотой клетке с человеком, который годится ей в отцы и чьё присутствие наверняка заставляет её вздрагивать при каждом скрипе двери.Я болтала о пустяках: о неудобстве наёмных экипажей и о том, как свеж воздух у воды. Простым языком: заговаривала зубы. Пока я разминала язык, служанка внесла большой серебряный поднос. В воздухе поплыл аромат свежего лимонного кекса с цукатами и запеченных яблок в карамели.

«Пора заглянуть за кулисы.», - решила я и на секунду опустила веки, делая глубокий вдох. Дверь в моей голове медленно приоткрылась. Гул голосов, который я научилась глушить, на мгновение ворвался в голову, но я отсекла его, фокусируясь только на женщине напротив. И тут же раздался отчетливый ледяной женский шёпот, сочившийся ядовитой неприязнью:

«Эта особа слишком подозрительная. Неужели ты не видишь? Она не нравится мне. Выставь её вон, пока гостья не вынюхала лишнего...».