(Не)чистый Минск (сборник) - Осокина Анна

«Требуются Ловцы звезд. Оплата за ночь».

Когда я обернулась, Жени в переходе уже не было.

Ия Поликарпова-Гилевич

Родня

Кружево предательски хрустнуло, как старая ветка, зацепившись об ограду. Прыжок на пыльный тротуар вышел чуть менее ловким и грациозным, чем хотелось девочке лет восьми в нарядном светлом платье, оборки подола которого так близко решили познакомиться с острыми, как копья римских легионеров, пиками ржавого забора. Девчачьи пепельно-русые волосы были заплетены в две косы, причудливо перекрещенные между собой и образовывавшие некое подобие «корзиночки».

Конечно, эта юная леди не так представляла себе поход на нижние улицы — «темные крамы», как говорила ее бабушка, — в обход привычной калитки.

Она должна была, подобно любимому Робинзону Крузо, ловко сигануть через преграду, вызвав зависть и восхищение у всех обитателей Дома. Когда бы она вернулась, естественно. А то, увидев такое, они сразу пойдут ябедничать бабушке. Уж она в таком случае ни с каким Робинзоном Крузо сравнивать ее не будет.

Разве что с Алешей, мальчиком из глупой сказки Погорельского, где была одна мораль и выдумка, и никаких тебе настоящих, опасных приключений.

Тишину нарушал только легкий, как дыхание старушки, шелест осенних листьев. Они что-то еле слышно шептали увядающей природе и друг другу.

Девочка неожиданно закашлялась и сердито прикрыла рот локтем. Мимолетный страх наказания за испорченное в сотый, а то и тысячный раз платье сменился раздражением. К кашлю невозможно было привыкнуть, он мешал, он был назойливым комаром, который пищит у самого лица, а махнешь ладонью — его и след простыл, вот только через пару-тройку секунд ухо снова уловит тоненький писк.

Бабушка поворчит немного, кружево на следующий день уже будет на месте. А вот если копаться по дороге к крамам, grand-mère может устроить хорошую взбучку. Тем более идти было не то чтобы близко: до самого начала тракта, а потом к Низкому рынку, не доходя до Высокого.

— Юлианна! — звучный голос разлился по окрестности. Его обладатель явно пел в хоре, заставляя своими партиями подпрыгивать чувствительных концертмейстеров.

— О, Француз! Мой милый Француз! — Юлианна вприпрыжку бросилась навстречу человеку, поднимавшемуся на холм. На вид ему было не больше двадцати лет, коротко остриженные волосы торчали в разные стороны, будто прическу эту создавали не слишком острым ножом. На его худых плечах болталась меховая накидка из пушного зверя, скрывавшая под собой военный камзол синего цвета, а сапоги были настолько замызганные, что больше походили на разбойничий трофей в голодные времена. Звали его, безусловно, не Француз, но именно так он представлялся жителям Дома. Имя свое называть либо не хотел, либо и вовсе не помнил — такое тоже случалось, хоть и говорить вслух об этом было неприлично.

— Я кое-что пг’инес вашей бабушке. — Рот Француза тронула ласковая улыбка, но глаза остались грустными, полными зыбкого тумана. «Как у нашего старого спаниеля», — подумалось Юлианне.

— Ты ходил к Нижнему рынку?! — охнула она и нетерпеливо дернула за край накидки. — Рассказывай! Зачем тебе туда? Ты никогда раньше не ходил! Погоди, погоди, не давай ответа, я сама... — Глаза сверкнули победным блеском, и Юлианна захлопала в ладоши, подпрыгивая на месте. — Я знаю, знаю! На Праздник к тебе приедет Родня! Ты ходил за Подарком, — уже шепотом продолжила Юлианна. — Меня бабушка тоже отправила, чтоб мы могли с нашими...

— Да, дитя. — Француз снова продемонстрировал свою измученную улыбку. — Пг’авда все не так, как ты, увлеченная оптимизмом, себе пг’едставляешь. Это для вас. Отнеси его своей бабушке. Мне в этот г’аз снова ничего не полагалось. — Из-под накидки появился квадратный сверток в вощеной бумаге, крест-накрест обмотанный шпагатом. Скорее всего, под оберткой была небольшая коробка.

— Нет, этого быть не может! — Юлианна картинно топнула ногой. Так когда-то делала ее мама, когда, по заявлению остальных домочадцев, «устраивала пошлую сцену, как артистка домового театра». — Не может...

Обжигающие, как расплавленное олово, и соленые, как воды Мертвого моря, слезы хлынули из глаз, собираясь на подбородке в крупную каплю-одиночку. Желание наигранно возмущаться исчезло вместе с осознанием слов Француза. Бабушка говорила, что в Дом зачастил приходить какой-то ученый, все записывал, помечал, постоянно сверялся с бумагами. Как после объяснял уже сам Француз, ученый этот был не совсем чтобы научным человеком, звался генеалогом и должен был наконец организовать встречу Француза с его Родней.

— Но как же ты теперь... Если без подарка... Как вы пообщаетесь?

— На меня г’ешили не тг’атить. Столько лет прошло, и никто не знал. Почему мы все подумали, что это изменилось? Что кто-то пг’дет ко мне в Пг’аздник? — Он взял Юлианну за руку и крепко сжал ее маленькую ладонь. — Пойдем, отдадим твоей бабушке.

Драмы с преодолением «зубастого» забора не случилось — протяжно скрипнула калитка, пропуская двоих.

Дом Юлианны был одним из самых старых. Кроме нее и бабушки в нем расположились несколько кузенов, парочка тетушек и один Альберт Витольдович. Кем он ей приходится, Юлианна так и не смогла понять, сколько ни объясняла бабушка. Хотя и с остальными обитателями их общего Дома родственные связи были не совсем чтобы простые.

— О, смотрю, вы уже готовы! — Высокая рыжеволосая девушка в свадебном платье ухватила Француза под локоть. — Говорят, и ты ждешь гостей! Никогда не думала, что увижу кого-то из твоих.

— Оставь меня, Николь. Тебе вообще можно не пег’еживать ни о чем — твои поклонники ходят сюда и на Пг’аздник, и в Годовщину, да и сг’еди недели — все ленточки у тебя там вяжут, желания загадывают. — Француз попытался аккуратно освободиться, но рыжая Николь держала крепко.

— Конечно, в этом плюсы шоу-биза! Тебя не забудут, главное, будь в меру скандален.

— Или без мер всяких... — Юлианна пнула носком туфли камешек.

Злобно зыркнув на девочку, Николь клюнула Француза напомаженными губами и, сделав всего один шаг с дорожки, растворилась в зарослях уже изрядно полысевшей ежевики.

— Хоть она и здесь, но несчастна, не может пг’инять себя. — Француз покачал головой. — Твоя бабушка вышла нас встг’ечать. Мадам! Для вас от пана Войцеха.

Статная женщина поднялась со скамейки серого мрамора, стоявшей у входа в Дом. Ее нельзя было назвать старой, на скуластом лице было совсем немного морщин, да и то все на лбу — признак того, что хозяйка часто хмурится.

— Спасибо, душечка. Не переживай, они придут. Что сердце тревожить напрасно. — Бабушка Юлианны Агриппина Александровна (так гласила табличка на Доме, да и она сама все прекрасно помнила) бережно забрала сверток из грязных, мозолистых рук Француза.

— Это мой последний шанс. До следующего Пг’аздника я не дотяну, — Француз опустил глаза в землю и на мгновение будто действительно стал невидим и неосязаем даже для Юлианны и ее бабушки.

* * *

Кроссовок предательски зачерпнул воду, стоило немного оступиться, балансируя на бордюре вдоль лужи. «Мамка прибьет», — эта мысль даже не была грустной, скорее просто описывала неизбежное развитие событий в жизни одного столичного пятиклассника. Поход в ближайший магазин формата «у дома», где всегда пахнет капустой и лежалым печеньем, местные помидоры подгнили еще на ветках в теплицах, а кассирша не предложит пакет, а рявкнет: «Сдачи нет, иди меняй в киоск!» — затянулся.

Мама с тетей небось уже ждали его у машины: был уговор, что к одиннадцати они будут на месте, посидят часик, а потом можно будет сходить к Глебу, его родня в этот день поехала в деревню и не планировала возвращаться до понедельника. Тревогу, крепко опутывающую сознание и подкрепленную мокрой обувью и перспективой опоздать, распалила еще на пару градусов вибрация телефона.