Пристанище Ноль. Первая крутка - Родович Арон

— Это тост?

— Это диагноз. Но звучит как тост.

И тут в правом верхнем углу зрения — не там, где долг, у долга был свой угол, обжитый, — вспыхнула новая строка. Я поперхнулся водой.

[Второй пользователь Земли обнаружен.][Расстояние: 340 м.][Статус: критический. Угасание.]

— Млякс.

— Вижу. — Он уже стоял на задних лапах, уши торчком. — Ну вот и всё, хозяин. Кончилась твоя монополия.

— Что значит «угасание»?

— То и значит. Помирает твой коллега. Система пользователей чует, пока в них жизнь теплится. Погаснет — строка исчезнет.

— И система мне это показывает, потому что...

— Потому что ты первый. Первому показывают всех. Привилегия.

Триста сорок метров. Я посмотрел на дверь, за которой оседал пеплом самый опасный демон этого квартала — уже мёртвый, уже мой, уже в балансе. Ночь снаружи стояла типовая — пожары, сирены где-то на юге, небо в красных швах. Где-то там, в трёхстах сорока метрах, умирал второй человек, который видел цифры в воздухе.

— Это может быть ловушка, — сказал Млякс без убеждения.

— Может.

— Это может быть кто угодно. Бандит. Псих. Чиновник.

— Может.

— И мы всё равно идём, да?

Я уже затягивал на себе халат и рассовывал по карманам аптечку.

— Млякс, у меня в этом мире один коллега, и он умирает в пяти минутах бега. Вопрос «идти или нет» наука не рассматривает. Наука рассматривает вопрос «успеем ли».

[Статус: критический. Угасание.]

Строка мигнула. Расстояние не изменилось — а вот слово «критический» стало на глазах тусклее, как будто выцветало вместе со своим хозяином.

Мы побежали. Дверь я захлопнул на ходу, манок бил меня по груди, Млякс скакал рядом по перевёрнутым машинам, срезая, и орал, чтобы я не срезал через дворы, потому что в дворах после заката живут не дворы. Триста сорок метров. Девяносто секунд, если по прямой. Если по прямой никого нет.

Строка в углу зрения выцвела ещё на тон.

Вопрос, который я не давал себе додумать, стучал в такт подошвам. Систему я увидел, когда охотник начал умирать. А сколько она молчала и смотрела до этого — и на скольких таких, как я?

Глава 6

— НАЛЕВО! — орал Млякс с капота перевёрнутой «газели». — В арку не лезь! Там гнездовье!

Я свернул, не сбавляя хода, перемахнул через рекламный щит, лежащий поперёк тротуара, и чуть не расстался с жизнью самым глупым из доступных способов: поскользнулся на россыпи мелочи из разбитого банкомата. Деньги. Кто-то всё-таки грабанул банкомат в конец света — и бросил добычу через двадцать метров, поняв то, что я понял за одну ночь: валюта сменилась.

[Второй пользователь Земли. Расстояние: 120 м.]

[Статус: угасание.]

Строка была уже не тускнеющая — серая. Как экран телефона на последнем проценте.

В арке, мимо которой мы пролетели, что-то шевелилось — много чего-то, слитно, как каша на медленном огне, и оттуда тянуло сладковатой тухлятиной. Гнездовье. Я очень постарался не разглядеть подробностей и впервые в жизни преуспел в ненаблюдательности. Наука подождёт. Наука вообще терпеливая, в отличие от строки в углу зрения.

— Быстрее! — Млякс нёсся уже по крышам гаражей. — Она сереет!

— Я вижу, что она сереет!

— Так беги так, будто это твоя строка!

Сто двадцать метров — это двор, ещё двор и дом с подъездами. Дворы чужие, проходные, а вот дом я узнал: девятиэтажка, песочница, мой персональный кратер у песочницы, уже обжитый лужей. Дом с балконами.

— Млякс! Это же...

— Дом твоего поклонника, — выдохнул Млякс. — Который «учёные посыпались».

— Погоди. Если он выживет... — сообразил я на бегу. — Ты говорил, охотника я объявил грузом. А человека? Человека можно объявить... кем-то?

— Можно! Как с охотником, только наоборот! — Млякс скакал по капотам. — Охотника ты объявил грузом — а живого человека можешь объявить ЖИТЕЛЕМ: провести через дверь, коснуться и объявить. Если он согласен — система запишет. Прописка, хозяин! Демоническая прописка! Только учти: изба у тебя одна, а изба держит двадцать душ, больше система не зарегистрирует — дальше строй вторую.

— Почему двадцать?

— Потому что норматив! Не я его писал! Скажи спасибо, что не восемь!

Подъездная дверь была выломана внутрь — не выбита, а именно выломана, косяк вместе с коробкой. На ступенях, привалившись к перилам, лежал падальщик со свёрнутой шеей. Второй валялся пролётом выше, и у этого в глазнице торчала отвёртка. Обыкновенная крестовая отвёртка с прорезиненной ручкой.

— Он отбивался, — сказал я.

— Он отбивался инструментом, — с уважением сказал Млякс. — Растёт же где-то такая порода.

Его мы нашли на площадке четвёртого этажа, у двери его квартиры. Тот самый — с балкона, в тех же трениках и в майке. Он сидел, привалившись к стене, и выглядел плохо: по левому боку майка пропиталась тёмным, лицо серое, губы серые. Рядом валялся молоток. На двери напротив, на уровне человеческой груди, было четыре борозды от когтей.

Глаза он открыл, когда я присел рядом.

— А, — сказал он тихо. — Учёный. Который падает.

— Он самый. Лежи, не разговаривай.

Я уже разгружал аптечку. Рана была рваная, длинная, через рёбра — коготь прошёл вскользь, но глубоко, и крови он потерял столько, что по-хорошему ему полагался стационар, а не лестничная клетка. Я вколол ампулу — судя по маркировке, что надо, — затампонировал, повёл жгутом под рёбра, как учили на курсах тактической медицины, которые я проходил ради полевых экспедиций и на которых инструктор говорил: «Учёные — самый живучий контингент. Их жаба душит умирать, не опубликовавшись».

— Тварей было три, — сообщил он потолку, пока я работал. — Двух я уложил. Третья зацепила и ушла. Обиделась, наверное.

— Молотком и отвёрткой. Двух.

— Ну а чем. Ружьё в сейфе, сейф в гараже, гараж в Тамбове. — Он скосил глаз на Млякса. — А это твой?

— Это Млякс. Он... консультант.

— Финансовый, — уточнил Млякс.

— А. — Мужик прикрыл глаза. — Значит, тоже видишь. Буковки эти. В воздухе.

Мы с Мляксом переглянулись.

— Какие буковки, отец?

— Не отец я тебе, я Геннадьич... Такие. В скобочках. — Он говорил всё тише. — Как в бухгалтерии. «Пользователь номер два»... «пепел»... У меня его четыреста тридцать, между прочим. Пепла этого. А потратить некуда. Хожу как дурак с полным кошельком мимо закрытого магазина...

Голос сел совсем. Строка в моём углу зрения мигнула.

[Статус пользователя 2: угасание. Критическое.]

— Млякс, — сказал я. — Почему он не может тратить?

— Потому что у него нет распределителя! — Млякс уже приплясывал рядом, хвост ходил кругами. — Система доступ раздала, а инфраструктуру не завезла! Он копит вхолостую! Хозяин, спроси его, согласен ли он...

— На что?

— На обслуживание! Я могу его обслуживать! Распределитель может вести до пяти клиентов, это в регламенте, мне только нужно согласие первичного держателя — твоё — и клиента — его!

— И что ему это даст?

— Крутки! Аптечки! Синие капсулы! Он умирает с четырьмя сотнями на счету, это даже не трагедия, это бесхозяйственность!

Я наклонился к мужику.

— Геннадьич. Слышишь меня? Этот серый может открыть тебе магазин. Прямо сейчас. Согласен?

— А процент? — прошелестел Геннадьич, не открывая глаз.

Умирает. Кровью истекает. Спрашивает про процент. Я почувствовал к этому человеку глубокое профессиональное уважение.

— Десять, — быстро сказал Млякс.

— Три, — прошелестел Геннадьич.

— Восемь! Это грабёж, но у тебя тяжёлое положение!

— Пять. И я никому не скажу... что тебя человек носком переторговал.

— При чём тут носок?! Откуда ты знаешь про носок?!

— Я не знал. Теперь знаю... — уголок серого рта дрогнул. — Пять?

— Пять, — сдался Млякс с чувством, которое у людей называется «хоть кто-то в этом мире меня понимает». — Клиентский договор: обслуживание круток, комиссия пять процентов, оферта принята при свидетеле. Не умирай минуту, мне нужна твоя капля крови.