Лесной Дозор 3 (СИ) - Вольт Александр

— В смысле? Как это «правильно»?

Я едва не рассмеялся, вспоминая кота Матроскина.

— Ну смотри, — я взял ее за руки и перевернул бутерброд колбасой и сыром вниз. — Вот так надо. Тогда на вкусовые рецепторы попадает самое вкусное.

Несколько секунд она смотрела на меня, явно размышляя, шучу я или говорю на полном серьезе, затем фыркнула и рассмеялась.

Мы еще посидели, разговариваю о пустяках. И я, жуя, поймал себя на простой мысли, что хорошо вот так посидеть. Тихо, по-людски, чтоб напротив живой человек чай пил. Почему-то вспомнилось, как я и Нинка, молодые еще вот так же сидели, смеялись и завтракали бутербродами. Эх, ностальгия…

Но время начинало поджимать, и мы оба это знали.

В коридоре я снял с вешалки Ольгино пальто и подал, придержав за плечи. Она попала в рукава, а я развернул ее к себе и поправил воротник, подоткнув шарф поплотнее к шее. Пальцы мои задержались на этом шарфе на секунду дольше нужного, и Ольга это заметила, но ничего не сказала, только глянула снизу вверх и улыбнулась уголком рта.

— Отчет я жду письменный, — сказала она уже в дверях строгим голосом, а глаза смеялись.

— Будет тебе отчет, с подписью и числом.

Мы вышли на крыльцо. Утро стояло ясное, розовое по краю неба. Ольга встала на гравиборд, притопнула, вставляя ботинки в зацепы, махнула мне рукавицей и стартовала. Доска тихо загудела, подняла хвост снежной пыли и понесла ее к тракту. Я стоял и смотрел вслед, пока тихий шум двигателя не растворился в чаще, а потом еще с полминуты просто дышал морозом.

Ну что ж. Пора и мне собираться. Переодеться, взять оружие и наведаться к ели при свете дня да на трезвую голову. Если и там будут следы, то точно не почудилось.

Я потянулся так, что хрустнуло в плечах, и уже взялся за штурвал, когда из ближнего заснеженного кустарника раздалось знакомое басовитое оханье.

— Егерюшка!

Я закрыл глаза и досчитал про себя до трех. Господи, ну хоть бы минуту тишины мне сегодня дали, а? С ночи начальство, затем шепоты разные, а теперь вот из кустов окликают.

Кусты затрещали, ухнули, и из них, стряхивая с веток целый сугроб, вывалилась бурая гора. Миша протопал к крыльцу, уселся передо мной на задние лапы и уставился, часто дыша паром.

— Ты чего это спозаранку, Миш? — спросил я, хотя ответ, кажется, уже знал.

— Так енто самое, — пробасил медведь и переступил передними лапами. — Я перед сном корешки рыл, голод не тетка, сна-то все одно нету. Лапы в землю запустил, а земля возьми да и загуди. И в гуле том слово одно-единое…

— Пора, — сказал я тихо.

— Оно самое, — Миша важно качнул башкой. — Стало быть, дозвался нас Лешрак. Знак подал, как обещался.

Я поскреб щетину, переваривая. Вот ведь как оно устроено, оказывается. Я услыхал зов сквозь стены и сквозь сон, и меня среди ночи в валенках к корням потащило, как сомнамбулу. Выходит, лес до каждого достучался тем путем, какой ему доступен. К зверю через землю, а ко мне уж как пришлось. И от мысли, что теперь и я для этого леса числюсь среди тех, до кого надобно достучаться, у меня внутри шевельнулось что-то теплое и тревожное разом.

— Так что, — спросил я, — прямиком на рогатого выступаем?

— Э, нет, — Миша мотнул мордой. — Пошто поперед батьки в пекло? Сперва к Лешраку идти надобно, слово его выслушать. Он силы набрался, ему и сказывать, как дикаря брать станем. Да и сход весь там соберется, все, кто клятву давал. Гуртом выслушаем, гуртом и порешим.

— Понятно, — кивнул я. — Дай мне пару минут. Оружие возьму, снаряжусь, и выдвигаемся.

— Собирайся, егерюшка, я обожду, — Миша грузно завалился боком в сугроб у крыльца, устраиваясь. — Токмо ты это… харчей каких прихвати, что ли. Путь-то неблизкий.

Я хмыкнул и пошел в бункер. В прихожей скинул халат, натянул термобелье, штаны и свитер, зашнуровал ботинки. Снял с крючка автомат, проверил магазин, рассовал по подсумкам запасные, добавил аптечку и флягу.

Что ж, если пора, значит пора. Сходим поглядим, что там дед наколдовал и послушаем, что предложит.

Дорога до места звериного схода заняла у нас около получаса. Я гнал доску, лавируя между стволами старых сосен, и встречный ветер бил в лицо, забирался под воротник и кусал шею. Миша бежал рядом на своих четырех, и бежал, надо сказать, так ходко, что я на прямых участках едва его обгонял. Мышцы перекатывались под бурой шкурой, дыхание вырывалось белыми клубами, и глядя на него, я в который раз подумал, что зверь зимой в лесу хозяин, а я тут со своей жужжащей доской гость на птичьих правах.

И не будь мы с ним знакомы, видеть, как эти сотни килограмм несутся по лесу, я бы сто раз подумал, прежде чем с ним вступать в перепалку.

На знакомую поляну мы выскочили с ходу. Я придавил пяткой край доски, сбросил скорость и мягко осел в рыхлый сугроб. Спрыгнув, ощутил, что затекшие икры тут же свело короткой судорогой, пришлось пару шагов сделать враскачку, разминаясь. Снег хрустел под подошвой громко, на весь лес. Я поднял голову и осмотрелся.

Пусто. Белое покрывало тянулось от края до края нетронутым, и в тенях под еловыми лапами ничего не шевелилось.

— А где все? — спросил я в недоумении.

Миша встал рядом, шумно выдохнул и повел носом.

— Не ведаю, егерюшка… странно это, — пробасил он и переступил передними лапами. — И запахов не чувствую…

Вот это мне сразу не понравилось. Так в лесу само собой не бывает, тут либо колдовство, либо беда.

Прошло десять минут, и холод от промерзшей земли пополз сквозь подошвы, покусывая пальцы ног. Я сунул руки поглубже в карманы и стал вспоминать, как в прошлой жизни сиживал на лабазе по восемь часов кряду, ожидая зверя. Тогда молодой был, дурной, терпел и радовался. Нынешнее тело тоже молодое, а вот терпение мое, видать, осталось в старом, потому что уже через четверть часа я ходил по малому кругу, утаптывая снег и разгоняя кровь. Выдохи оседали инеем на воротнике, воздух обжигал нутро при каждом вдохе.

К исходу получаса ступни мои онемели окончательно, зубы начали постукивать, и в голову полезли сомнения, одно другого гаже. А вдруг старый дух чего напутал? Он ведь меня успел забыть и вспомнить за пять минут. Или того хуже, вдруг ритуал все-таки сорвался? Проскочила в темноте какая-нибудь мелкая пакость через мой рубеж, пока я ящики таскал, и все три дня осады псу под хвост. Живот от этой мысли свело так, что я аж поморщился. Три дня стрельбы, сорок минут сна, и все, выходит, зазря?

А мороз все сильнее пробирал. Я уж подумывать начал к медведю в объятия залезть. Он вон какой здоровенный и теплый. Шерсть густая, а тело градусов эдак тридцать восемь будет. Обнимет меня и согреемся разом.

Громкий хруст ломающейся ветки выдернул меня из размышлений.

Я крутанулся на звук, вскидывая автомат, и холодный металл ствольной коробки мазнул меня по щеке. Из густого заснеженного малинника плавно выскользнула черная тень. Волк Мрака ступил на поляну, и шерсть его струилась по телу клубящимся дымом. Следом, с противоположной стороны, с треском раздвинулись ветки, и на прогалину вышагнул Лось, тяжело переставляя копыта размером с суповую тарелку.

И лес ожил. Росомаха вывалился из-под вывернутых корней старого кедра, глухо ворча. Василиск выполз из бурелома, шурша чешуей по валежнику. Воздух над головой наполнился шелестом сотен крыльев, и воронье с синицами пестрым ковром облепило нижние ветви.

Сход собрался целиком. Стало быть, зря я на деда грешил, все у него по плану. Только вот самого хозяина торжества на поляне по-прежнему не наблюдалось, и звери, что характерно, тоже чего-то ждали, поглядывая на дальний край прогалины.

А потом густые кусты можжевельника там медленно раздвинулись. Сами собой, ни дать ни взять занавес в театре.

Я уставился туда и забыл сделать вдох.

От прежнего сгорбленного сморчка из сухих прутиков ничего ровным счетом не осталось. На поляну вышел исполин в два метра ростом. Плечи его сплетались из толстых узловатых корней и старой коры, в глубоких трещинах между живой древесиной пульсировал зеленый мох, и вся эта громада двигалась удивительно легко. А на месте головы сидел олений череп с раскидистыми рогами, и из темных глазниц его лилось мягкое изумрудное свечение.