Слово чести (СИ) - Хай Алекс

— Я вернусь, — сказал я. — С тем, с чем нужно. И тогда мы перестанем разговаривать намёками.

Она коснулась губами моих, но тут дальнем конце галереи мелькнул чей-то силуэт — кто-то шёл в нашу сторону. Алла отступила на полшага, складки её платья качнулись, и между нами снова образовалось приличное расстояние.

— Мне пора, — шепнула она. — Мама хватится.

— Иди. — Я чуть улыбнулся. — Только не оборачивайся. У твоей матушки глаза на затылке, а мне прямо сейчас сложно держать лицо.

Алла тихо засмеялась и ушла, оставив после себя аромат нежности и цветочных духов. А я остался стоять у окна.

Ничего не было решено. Ни помолвки, ни обещаний, ни даже внятного разрешения. Всё то же «после Китая», всё та же отложенная партия. По всем расчётам — я не выиграл ничего.

И всё же дышать стало легче.

Потому что у нас появилось то, чего раньше не было.

Надежда.

А с надеждой, как и с хорошим камнем, можно работать.

Глава 7

Приём отгремел, и все домочадцы, наконец, выдохнули.

Газетчики ещё пару дней мусолили «союз титула и таланта», а потом и их дифирамбы иссякли. Лена вернулась к накладным и поставщикам, Лидия Павловна — к эскизам и свадебным хлопотам, которые только начинались, отец — к своим заказам. А я вернулся туда, где меня всё это время терпеливо дожидался мой персональный противник.

Чёрный бриллиант лежал на бархате и, казалось, даже блестел гранями с издевательством.

— Ну здравствуй, — сказал я ему. — Соскучился?

Камень ожидаемо не ответил.

Следующие рабочие дни слились для меня в один длинный, безрадостный эксперимент. Я подходил со всех сторон, какие только мог придумать.

Сперва усилил каналы — влил в прозрачные алмазы вдвое больше прежнего, рассчитывая, что мощный поток всё же проскочит центр насквозь, и камень хоть что-то отдаст наружу. Алмаз принял двойную порцию с тем же ровным аппетитом.

Потом я перенёс фокус — сместил центр концентрации вязи, чтобы потоки сходились не строго в камне, а чуть в стороне, по касательной. Идея была красивая: пусть сила лишь скользит мимо, а камень подбирает остатки. Камень подбирать остатки не пожелал. Он развернул тягу и слизал весь поток целиком, как кот сметану.

Я поставил буферные крапаны — четыре платиновые лапки с микроскопическими вставками халцедона, чтобы те приняли удар на себя и сгладили подачу. Халцедон продержался секунды три, и всё стало по-прежнему.

Я даже попробовал раздробить нагрузку — раскидать её по всему кольцу мелких чёрных, чтобы центральный камень получал силу не напрямую, а отражённой, ослабленной. Поле мелких чёрных камней честно вспыхнуло. А затем включился большой камень — и снова сожрал всё.

Каждый раз — одно и то же.

— Александр Васильевич, — осторожно подал голос Холмский после очередного провала. Он давно бросил свою работу и теперь наблюдал за моими мучениями с жадным любопытством будущего артефактора. — А может, он всё же бракованный?

Я покачал головой.

— Нет, просто у него такая особенность.

Воронин у своего верстака хмыкнул в усы, но от комментариев воздержался. Вот уж не думал я, что один чудной камень решил устроить мне внеурочный экзамен на Грандмастера!

К концу той же недели заглянула Лена — с очередной накладной и выражением лица, которое я слишком хорошо знал.

— Саша, ты в курсе, сколько мы извели платины и халцедона на твои опыты?

— Примерно представляю.

— Не представляешь. — Она положила лист передо мной. — Я не жалуюсь, эксперименты — это нормально, на том и стоим… Но если через пару недель у нас не будет результата, я начну задавать неудобные вопросы. И ответы мне уже заранее не нравятся.

— Через пару недель будет результат, — пообещал я.

— Какой именно?

— Либо у нас будет яйцо, либо нервный срыв. Можешь начинать принимать ставки.

Лена фыркнула, но в её глазах мелькнула тревога. Она знала меня достаточно хорошо, чтобы понять: так шучу я обычно только тогда, когда дело и правда плохо.

К концу недели я уже просто перестал считать попытки. Спал по три-четыре часа, ел когда придётся, чем доводил Марью Ивановну до тихого отчаяния. Она подкарауливала меня на лестнице с тарелкой и смотрела так, будто я не над камнем работаю, а нарочно себя в гроб загоняю.

— Александр Васильевич, голубчик, на вас же лица нет.

— Лицо есть, Марья Ивановна. Просто помятое.

— Вот сляжете — кто за вас этот камень будет мучить?

А на четверг был назначен урок с Сюем. И отменять его я не имел права — до Поднебесной оставалось всё меньше времени, а знал я всё ещё преступно мало.

Сюй явился точно к шести, как всегда, — с кожаной папкой под мышкой. А невозмутимое выражение его лица начинало вызывать у меня зависть.

Мы расположились в малой гостиной. На столе уже ждал чай в саксонском сервизе, и Сюй неспешно разложил свои листы.

— Сегодня, Александр Васильевич, я предлагаю разобрать застольный этикет, — начал он. — Порядок тостов при дворе устроен несколько иначе, чем в Российской империи. Кто пьёт первым, за кого, в какую сторону поворачивают чашу…

Я честно пытался слушать. Записывал, кивал в нужных местах, но строчки перед глазами расплывались, иероглифы складывались в орнамент, а голос Сюя доносился будто сквозь толщу воды. Наконец, я поймал себя на том, что несколько секунд тупо смотрю в одну точку и не понимаю, о чём вообще идёт речь.

Сюй замолчал.

Я поднял глаза. Он смотрел на меня — спокойно, внимательно, но без толики упрёка.

— Александр Васильевич, — произнёс он мягко. — Вы здесь, но мысли ваши блуждают где-то далеко отсюда. Я могу продолжить урок, но вижу, что сегодня от этого толку не будет. Что вас гложет? Вы можете поделиться?

Я хотел отмахнуться — мол, пустяки, недоспал. Но лгать Сюю было занятием бессмысленным: он читал людей так же легко, как я читал камни.

— Работа, — признался я. — Один заказ. Точнее, один камень.

И, сам не ожидая от себя такой откровенности, я рассказал ему о своей тихой войне. О чёрном бриллианте, который должен был стать сердцем «Сингулярности». О том, как он пьёт любую силу и не отдаёт ни искры. О целой неделе проб, каждая из которых ничем не заканчивалась ничем новым.

— Он создан, чтобы поглощать, — закончил я устало. — А мне нужно, чтобы он отдавал энергию в артефакт. И я уже всерьёз думаю, что эти две вещи не совместимы.

Сюй слушал, не перебивая. Потом аккуратно взял со стола чашку, сделал аккуратный глоток и поставил обратно.

— У нас говорят, — сказал он негромко, — что глупец строит плотину поперёк реки и удивляется, что его смыло. А мудрец поставит на этой реке мельницу, и её сила будет на него работать. — Он чуть улыбнулся. — Река не меняется, Александр Васильевич. Меняется тот, кто с ней работает.

Я печально усмехнулся.

— У меня не река, господин Сюй. У меня камень, который жрёт всё подряд.

— Это и есть река. Такова его природа, его путь. — Сюй провёл рукой над сервизом. — Вы целую неделю воюете с природой вещи. Заставляете её делать то, чего она делать не желает и не может. На Западе это называют упорством. У нас — бессмысленным упрямством, которое всегда ведёт к проигрышу. Вода точит камень не потому, что бьёт сильнее. А потому, что не спорит с его формой и не торопится.

Он снова пригубил чай.

— Вы спрашиваете, как заставить камень отдавать. А спросите иначе. Он хочет брать — прекрасно. Пусть берёт. Вопрос лишь в том, чтобы то, как он берёт, служило вам, а не против вас. Не ломайте природу вещи. Поверните её результат в свою сторону.

Он взял чайник и, не спрашивая, подлил мне чаю. Тонкая струйка послушно наполнила чашку.

— Видите? Вода не спорит с чашкой. Она просто заполняет то, что ей дают. — Сюй поставил чайник. — У нас есть старое изречение: полезна не глина сосуда, а пустота внутри него. Без пустоты в чашку нечего налить. Люди Запада ценят вещь по тому, что в ней есть. А половина пользы вещи — в том, чего в ней нет. В пустоте. В готовности принять. — Он чуть склонил голову. — Подумайте, Александр Васильевич. Может быть, ваш камень ценен не тем, что способен дать, а тем, что готов вобрать.