Когда я отодвинула почти пустую тарелку, он протянул мне ещё один, небольшой контейнер, аккуратно запакованный.
— Это тоже.
Я открыла крышку. Внутри лежала порция творожной запеканки, щедро усыпанная рублеными орехами и курагой. Тёплая, пахнущая ванилью. То, что действительно любила. Я невольно взглянула на него. Он смотрел не на меня, а куда-то в окно, его профиль был резким и задумчивым в полумраке комнаты.
— Почему мы едим тут? — спросила я наконец, голос прозвучал хрипло от долгого молчания. — Отдельно… от всех.
Он медленно перевёл взгляд на меня. В его глазах что-то промелькнуло. Тень усталости, или раздражения, или чего-то ещё, слишком сложного для меня.
— Та еда, что ест моя мать, не подходит ни тебе, ни мне, — отчеканил он.
Ответ был уклончивым. Неполным. Я почувствовала, как по спине пробежали ледяные мурашки. Это было не просто о вкусах или диете. Это было о чём-то большем. О том ядовитом взгляде за столом, об отпечатке на щеке горничной, о мидиях, которые могли навредить Святу. Он что-то скрывал.
Но спросить прямо я не посмела. Страх был сильнее любопытства. Он снова отвернулся к окну, погрузившись в свои мысли, и я принялась доедать запеканку. Она была невероятно вкусной, сладкой, успокаивающей. Последняя крошка исчезла, и я почувствовала странную, почти предательскую благодарность за эту маленькую заботу в море насилия и принуждения.
— Я… пойду к Святу, — сказала я, больше утверждая, чем спрашивая.
— Сядь, — его голос остановил меня как стена. Он всё ещё смотрел в окно, но всё его внимание было здесь, в комнате, на мне. — Мне нужно будет уехать. Завтра утром.
Я замерла, сердце екнуло от неожиданности и странного, мгновенного чувства… облегчения? Нет, не совсем. Тревоги. Если он уедет, я останусь здесь одна. С его матерью.
— Надолго?
— На несколько дней. Юра останется. Он позаботится о том, чтобы тебе доставляли еду. Сюда, в кабинет, или в комнату, как удобнее. — Он наконец повернулся ко мне. Его взгляд был серьёзным, почти суровым. — Ты будешь есть только то, что приносит он. Лично он. Поняла?
Я кивнула, не в силах вымолвить слово. Предписание звучало как приказ из осажденной крепости.
— И желательно не выходи из комнаты без крайней необходимости. Особенно… одна.
Холодный ужас, знакомый и липкий, снова начал заполнять меня изнутри.
— Мне… мне угрожает опасность? Здесь? — прошептала я. Голос сорвался на последнем слове.
Он медленно поднялся с дивана. Его фигура, массивная и тёмная, заслонила свет от торшера. Он подошёл ближе, но не прикасался ко мне. Просто смотрел сверху вниз, и в его глазах я не увидела привычного презрения или ярости. Увидела что-то похожее на сосредоточенную, холодную озабоченность.
— Нет. Просто делай как я говорю.
Опустив глаза, я сглотнула, убирая контейнер обратно на столик.
— Хорошо.
Он ещё мгновение постоял, изучая моё опущенное лицо, мои сцепленные на животе руки. Потом развернулся и снова подошёл к окну, спиной ко мне.
— Иди к нашему сыну.
11. Шанс?
Сегодня я впервые проснулась раньше сына и немного понаблюдав за тем как он спит решила сходить в душ. На улице еще было темно не смотря на то, что весна медленно но верно сдвигала зиму в сторону светлело все еще достаточно поздно. Вообще, зима была самым ненавистным временем года для меня. Я ощущала в это время года только холод и одиночество.
В памяти всплывали фрагменты как я еще в детском доме ненавидела каждое зимнее утро. Верблюжье холодное одеяло и пол без ковров. Краской покрасили и хорошо, а из щелей дует так, что ноги коченеют и постель всегда ледяная. И никому нет дела до тебя. Каждый за себя.
Посмотрела на сына, что раскинул ручки и ножки в разные стороны и сопел. Пока его величество морская звездочка давит щечки я могу сходить быстро в душ.
Материнство творит чудеса с женщиной делая её практически супергероем. Я всегда долго мылась. Учитывая, что промыть густые и длинные волосы та еще задача то вообще могла час провозится. Но сейчас я успевала сделать все в разы быстрее.
Когда вышла из ванны Свят лежал на животике посреди огромной кровати, упершись в шелковую простыню. Он хмурил свои светлые бровки, и яростно дергал ручками и ножками, пытаясь сдвинуться с места. Его пухлое тело, такое тяжеленькое и крепкое для его возраста, лишь слегка раскачивалось от усилий. Он поджимал губки, от натуги издавая тихое, похожее на рычание повизгивание.
Недовольно вертел головкой, периодически роняя ее на простынь от усталости, и от этого зло порыкивал. По-детски, булькающе, но с такой искренней досадой, что я невольно рассмеялась. Маленькая яростная булочка.
— Да, малыш, ты тяжеленький для таких подвигов, — прошептала я, не в силах сдержать слабую улыбку.
И только сейчас до меня дошло, немаловажное утреннее достижение. Достижение Свята. Мой сын лежал на животе, а не на спине, как я его оставила.
Он что-то еще ворчал, бессильно сжимая шелк в крохотных кулачках. Я подошла, сердце переполненное смесью гордости и тревоги, и аккуратно перевернула его на спинку. Он тут же заулыбался, широко и показал подросшие, острые нижние зубки. Я заметила на верхней десне, чуть сбоку, нехорошее красное уплотнение.
Пальцы сами потянулись туда, осторожно, чтобы проверить. Я едва коснулась, как Свят скуксился, его лицо исказилось гримасой боли, и он залился громким, обиженным плачем.
Нет.
Черт. Нет.
Мысль вонзилась в сознание, как ледяной нож. Клыки. У него начали резаться клыки. Но было слишком рано! Алла Егоровна, говорила о графике, о том, что клыки у медвежат-оборотней проявляются раньше, но не настолько! Они должны были начать резаться только в следующем месяце, давая мне хоть немного времени подготовиться, придумать что-то с кормлением… но не сейчас!
От внезапного, всепоглощающего страха у меня затряслись руки. Паника, черная и беспорядочная, ударила в виски. Нужен был гель, охлаждающие прорезыватели, совет, помощь!
Я кинулась к своей сумке, которая стояла в углу. Рылась в ней и не находила то, что было мне нужно. Жалобный плачь сына стал последней каплей и я вывалила на пол все что было в сумке. Глаза застилало. Телефон. Нужно позвонить Агате. Сириусу. Кому угодно.
Но поиски ничего не дали.
Его. Тут. Нет.
Я вскочила, подбежала к резному шкафу, дрожащими руками ощупала все полки, карманы своей куртки. Нет. В сумке лежала только зарядка в боковом кармане. В коляске его тоже не было.
Куда он мог подеваться? Я точно, точно помнила, как убирала его в сумку в роддоме, в последний день. Боялась потерять.
Сумку сюда занес Бранд. Он один прикасался к ней.
Мысль оформилась с пугающей ясностью. Чертов ублюдок. Он забрал его. Он отрезал меня от мира окончательно. Как он посмел?!
Я схватилась за голову, которая буквально разрывалась от нахлынувших мыслей, от бессилия. Свят, напуганный моей паникой и мучимый собственной болью, заходился в новом приступе жалобного, раздирающего сердце плача. Звук вернул меня в комнату, к реальности, которая была хуже любого кошмара.
Я поняла: сегодняшний день будет адом.
Единственная надежда теплилась где-то на краю сознании. Друг Бранда, Юра. Он должен привезти еду. Я смогу попросить его купить гель для десен. Телефон он мне, конечно, не даст, это очевидно… Но может, хотя бы это? Хотя бы каплю милосердия?
Утро превратилось в сплошной кошмар. У Свята поднялась температура. Невысокая, но достаточная, чтобы его всего бросало в жар, а щеки пылали неестественным румянцем.
Каждое кормление теперь сопровождалось слезами. Ему было больно сосать, воспаленные десны ныли, и он, бедный, отворачивался от груди, плакал от голода, снова пытался и снова плакал от боли.
В конце концов, он обессилено задремал, дергая во сне ножкой, его дыхание стало хриплым и прерывистым. От постоянного плача и температуры щеки покраснели, он дышал открытым ротиком. Крохотный носик был наглухо заложен.
