На золотом крыльце 5 (СИ) - Капба Евгений Адгурович

Федор Иванович был в чистом белом халате, в очках, аккуратно причесанный и бледный. Явно — нервничал, но пока он выполнял все положенные манипуляции — руки у него не дрожали.

— Федька-то ученый, — сказала вдруг Анастасия Петровна. — А ты говорил — бестолочь!

— Вылечит Дашку — заберу ее домой, и забудем как страшный сон,. — кивнул Тимофей Степанович. — Намаялись, за столько годков-то…

Я глубоко вздохнул. Менталистика — страшное дело. Они, похоже, тоже ничего не знали.

— А ты гляди — Дашка-то совсем не изменилась. Молоденькая! — вытерла уголок глаза носовым платком Ремезова.

— Да и ты у меня… Молоденькая! — покосился на нее мужчина. — Сама знаешь — в деньгах не нуждаемся, а того снадобья, что Федя принес — ввек не достал бы. Допуска не имею! Но это он правильно придумал: вот очнется она, а там мы — старые. И как ей быть? С ума же сойти можно! Да и спина совсем не болит, и изжоги нет. Федька-то не только мечом махать и магичить горазд… Справный был бы ей муж, если б сразу такой подход проявил.

— Перекати-поле, — нахмурилась Анастасия Петровна. — Ни кола, ни двора! Забирать ее надо!

— Настасья! — погрозил пальцем дед и кивнул на меня.

Я отвел глаза. Забавно: у них царевич в зятьях, а вот так вот… Забирать они ее собрались, ну-ну. Интересно, а мама — знала?

— ДА! — сказал отец за стеклом и оскалился радостно. — Да.

Я припал к стеклу и смотрел, как жидкость в ванне постепенно теряет черноту и меняется на самую обычную воду — похоже, теплую. Царевич отключал все катетеры и трубки, гладил свою жену и мою маму по мокрым волосам… У меня сердце, кажется, готово было выскочить из груди: происходило натуральное воскрешение! Нет, я понимаю — она и до этого была живая, но выглядело это именно так — фантастически.

— Федя! Ты пришел! — сказала мама, медленно моргая.

Глаза у нее были совершенно обалдевшие.

— Пришел, пришел. Нашел тебя и спас! Пей скорее, тебе нужно! — он протянул ей пробирку с бурлящей внутри жидкостью, похожей на игристое вино. — Это лекарство!

Мама, ни секунду не сомневаясь, выпила, а потом вдруг резко села в ванне:

— Федя! А Мишенька-то наш⁈ Где Мишка?!!

У меня от самых пальцев ног до корней волос прошла волна тепла. Она меня любит! Сразу про меня спросила! Мама! У меня есть мама! Боже мой, что это было за чувство, я почувствовал, как у меня глаза мокрые становятся, честное слово, и мне вообще не было стыдно, ни разу.

— А и правда! — вдруг проговорила Анастасия Петровна, которая все это время обнималась с мужем, глядя на исцеление дочери. — А Мишка-то где? А? Тимофей!

А дед скреб свою бороду тоже с обалдевшим видом. Но ответ на это все у отца был наготове:

— Даша, нормально все с ним, живой, здоровый, подрос даже, увидишь — не узнаешь!

— Как — подрос? А сколько я… — она убрала с лица волосы и вздохнула. — Федя, точно — все нормально?

— Уже — да! — таким сияющим я отца еще никогда не видел. — Держи вот — полотенце, вот — халат, теплый, вот — тапочки… Как себя чувствуешь? Ничего не болит?

Мама тронула свое плечо — там, куда ее укусил Карлайл, но рана совершенно зажила, остался только небольшой шрам.

— Нет! Надо же! — в ее голосе слышалось искреннее удивление. — Опять — магия? Мой Федя — великий волшебник, всегда этому удивлялась!

Она улыбалась немножко растерянно.

— А куда без нее, без магии этой? — улыбался в ответ Федор Иванович. — Ну, и технология! Ох, Дашка, я танцевать от радости хочу, но… Рано, пока рано! Вон там, за зеркалом — твои родители. Хочешь повидаться?

— Мама и папа? — она явно еще не могла осознать происходящее, да и кто бы смог?

— Да-да, специально их сюда привез, из Северо-Енисейска! Тимофей Степанович, Анастасия Петровна — все получилось! Идите к нам! — он замахал рукой.

— А мы где? — мама все еще не могла прийти в себя.

— В Александровской Слободе!

Бабушка уже рыдала в голос, дед кряхтел, но оба они мигом прошли сквозь открывшуюся в зеркале дверь и кинулись обнимать свою дочку. А мне уже нормально было, даже глаза я вытер: ну, а чего теперь плакать, все ж получилось! Хотел ли я обнять маму? Да, наверное. Но мне казалось — она испугается.

Они там обнимались и плакали, а папаша мой ходил по лаборатории и выключал оборудование. Оно ему теперь и нафиг было не нужно, это место создавалось под одну конкретную задачу, и она была выполнена. В какой-то момент, спустя кучу охов и вздохов, мама вдруг спросила:

— А какой сейчас год?

И все замолчали. А я ответил! Благо — дверь была открыта. А я вечно — как ляпну, не подумав, а потом разгребаю…

— Как — тринадцать лет прошло? — воскликнула мама. А потом спохватилась: — Мишка, это ты, что ли? О, Господи!

* * *

Конечно, я не спал до утра, какой уж тут диванчик… Лежал, вертелся, думал.

С мамой пообщался скомкано, хотя и по-доброму. Я видел — ей было страшновато. Потому что капельку постаревший муж и почти не изменившиеся родители — это одно. А сын, которому девятнадцатый год пошел — эдакий верзила с вечно покоцанной мордой — это совсем другое. Я ж выше ее ростом был, на голову. Если считать реально прожитые годы, то разница в возрасте у нас — лет пять, или типа того.

Я, честно говоря, не знал, как папаша будет ей все это объяснять и рассказывать, что у нас тут напроисходило, и как он меня воспитывал чужими руками, и как мы изловили Карлайла, и все такое прочее. Ведомый Шеогоратским, я вернулся к однокурсникам, снова — мимо женского душа, где на сей раз плескались Нимроделька с Воротынской (вообще эти девчонки ненормальные, сколько можно мыться и сплетничать?). И ворочался на этом долбаном диванчике, периодически хватаясь за телефон: очень хотелось кому-то рассказать все это, с кем-то поделиться. Понятно с кем — с Элькой!

Но Элька, наверняка, спала. Хотя сам факт не мог не радовать: у меня был человек, с которым я могу поделиться чем угодно. Которому можно позвонить, в конце концов! Это — великая ценность. Дороже даже, наверное, чем все эти чертовы инициации…

Вертелся я, вертелся, крутил в голове происходящее вокруг меня и так и эдак, а потом оказалось, что Ави трясет меня за плечо и говорит:

— Завтрак проспишь, мин херц! — и ржет.

Зараза, и этот за «мин херца» взялся! Я очумело сел на кровати и увидел, что за окном уже светло, и сильно испугался. А потом сообразил: мы не в пригороде Ингрии, а в Александровской Слободе, здесь «светло» зимой не обязательно обозначает «полдень»! Девять часов — не так и страшно.

* * *

За завтраком я, конечно, сидел рядом с Элькой и со страшной силой поглощал яичницу и бутерброды. Она смотрел на меня во все глаза, долго терпела, пила свое какао, а потом не выдержала и подергала за рукав:

— Ну, говори уже! Все ешь и ешь, как будто хочешь уничтожить всю еду в мире! А я ведь знаю — у тебя что-то случилось!

— Папа маму оживил, — сказал я. — Ночью. Я видел.

— Ого! — ее глаза засияли. — Ура! Поздравляю!

Кто-кто, но она-то меня точно понимала. Ее маму Бабай вылечил от Черной Немочи вообще-то. Отчасти — с моей подачи, так что я тоже немножко мог собой в этом плане гордиться.

— Ага, — кивнул я. — Прикинь, как ей через столько лет проснуться. Пришла в себя, а тут сын — взрослый.

Элька почесала нос ладошкой и покивала:

— Же-е-е-есть… А сколько маме твоей было, когда она тебя родила?

— Девятнадцать? Двадцать? Я точно не знаю. Фактически ей сейчас лет двадцать пять, около того. Дичь, да?

Элька взяла меня за руку, и, хотя есть так было чуть менее удобно, но зато в целом я себя чувствовал гораздо увереннее и не так нервно. А потом мы пошли на экскурсию.

* * *

Честно признаться — на меня наибольшее впечатление произвел Дом-Музей Малюты Скуратова-Бельского. Он ведь драконом был, на государевой службе, а жил очень скромно! Никаких шелков и золота, обычный двухэтажный деревянный терем, верхний этаж — полностью отдан на откуп дочкам и жене, внизу — кухня, что-то вроде гостиной, оружейная, библиотека… Экскурсовод рассказывал про крепость Вейсенштейн, которую в 1573 году попавший в опалу Малюта штурмовал чуть ли не в одиночку. Что характерно — взял! Дракон же!