Новый год с Альфой. Пленники непогоды (СИ) - Стрельнева Кира

Он подошел совсем близко, остановился в шаге, давая мне право выбора. Право отступить, убежать, закрыться. Но я не могла. Я смотрела в его глаза, такие разные — то золотые, то темные, то полыхающие внутренним огнем — и понимала, что уже не хочу никуда бежать.

— Я не знаю, что делать с этой информацией, — честно призналась я, и мой голос дрожал. — Я только что пережила предательство оборотня, который врал мне об истинности месяцами. А теперь ты говоришь мне, что я твоя истинная. Я… я не знаю, как реагировать на это помня, как ты отзывался об этой самой истинности. Ты ведь не хотел этого, а теперь, если все это правда, ты станешь зависим от меня…

Глава 27

Слова застряли у меня в горле, когда я произнесла эту последнюю фразу. Зависимость. Потеря контроля. Проклятие, о котором он говорил с такой горечью всего несколько часов назад. И теперь я — причина, по которой это проклятие может обрушиться на него. Я смотрела в его глаза, пытаясь найти в них ответ, но видела лишь отражение собственной растерянности.

— Ты боишься за меня, — тихо сказал Лев, и это был не вопрос. Он шагнул ближе, опустился передо мной на колени, и теперь наши лица оказались на одном уровне. Так странно — видеть этого огромного, дикого мужчину у своих ног, смотрящего на меня снизу вверх с такой уязвимостью, что сердце сжималось. — Боишься, что я стану тем, кого сам всегда презирал — одержимым, слепым, зависимым.

— Ты сам так говорил, — прошептала я, не в силах отвести взгляд. — Говорил, что истинность — это ад в золотой обертке. Что она лишает выбора. Что лучше одиночество, чем эта клетка.

— Говорил, — кивнул он. — И верил в это. Каждое слово. Потому что видел достаточно пар, которые разбивались об эту «связь», как корабли об скалы. Видел, как сильные становились рабами, а слабые — тиранами. Как истинность превращалась в цепь, а не в крылья.

Он замолчал, и в тишине я слышала лишь бешеный стук собственного сердца и далекий вой метели за стенами. Лев протянул руку и взял мою ладонь в свои — огромные, горячие, чуть шероховатые. Поднес к своим губам и поцеловал кончики пальцев. Медленно. Бережно. Так, будто это было самое интимное прикосновение в мире.

— Но с нами, — продолжил он, не отрываясь от моей руки, — с нами все иначе, Даша. Ты чувствуешь это? Ты должна чувствовать.

— Что именно? — мой голос дрожал, но не от страха. От чего-то другого. От той самой вибрации, что все еще не утихла в воздухе после его вспышки.

— Я узнал тебя раньше, чем понял, что ты — моя истинная, — выдохнул Лев, и его глаза, темные и глубокие, впились в мое лицо. — Ты успела мне понравиться. Не как «пара», не как объект охоты моего зверя. Как ты. Даша. Которая, несмотря на боль и шок, вызвалась мыть полы, чтобы не сидеть без дела. Которая смотрела на меня с вызовом, даже когда боялась. Которая обыграла меня в шахматы, потому что перестала бояться проиграть.

Каждое его слово ложилось на мою душу теплым, исцеляющим бальзамом. Он видел меня. Не жертву, не спасенную, не объект для защиты. А меня. Со всей моей глупостью, упрямством, страхами и маленькими победами.

— Я почувствовал тягу к тебе в тот момент, когда впервые прикоснулся, обрабатывая твои раны, — продолжал Лев, и его голос звучал глухо, с оттенком того самого потрясения, которое я видела в его глазах несколько минут назад. — Но я не понял. Списал на изоляцию, на то, что давно не был рядом с женщиной. На то, что ты просто красивая и беззащитная, а мой зверь — дурак, который реагирует на слабость. Я запретил себе думать об этом. Запретил себе хотеть.

— А потом? — выдохнула я, завороженная его исповедью.

— А потом ты пришла ко мне сама, — он горько усмехнулся. — Стояла в моей рубашке посреди комнаты, с мокрыми волосами и глазами, полными боли, которую я не мог вылечить. И я понял, что пропал. Что эта тяга — не просто физиология. Что ты мне нужна. Не для того, чтобы защищать, не для того, чтобы обладать. А просто — нужна. Рядом. Чтобы видеть, как ты хмуришься над шахматной доской, как заправляешь прядь за ухо, когда волнуешься, как сжимаешь кружку с чаем обеими руками, будто это последнее тепло в мире. Ты стала мне нужна, Даша. До того, как мой дар подтвердил то, что мое сердце уже знало.

Он замолчал, и я смотрела на него, чувствуя, как по щекам снова текут слезы. Но теперь это были другие слезы. Не горькие, не обжигающие стыдом. Теплые. Целительные.

— А дар, — продолжил Лев, и в его голосе появились новые нотки, — дар… он просто подтвердил. Он признал тебя. Не как цель для защиты, не как объект одержимости. А как часть меня. Понимаешь? Он не взбесился, не вышел из-под контроля в привычном смысле. Он… обнял тебя. Он никогда так не делал. Ни с кем. Это не та истинность, о которой я рассказывал тебе со злостью и болью. Это что-то другое. Что-то, чего я не знал и боялся даже представить.

Я сглотнула ком в горле.

— И что же это?

— Это выбор, — тихо сказал Лев, и его глаза вспыхнули золотом, но мягко, тепло, без той пугающей дикости. — Это не зов крови, который лишает воли. Это признание. Мой зверь признал в тебе ту, ради которой готов сложить голову. Моя магия признала в тебе ту, кого будет защищать, даже если я прикажу ей атаковать. А я, Лев, тот, кто боялся истинности больше всего на свете… я признаю, что хочу быть с тобой. Не потому что должен. Не потому что связан древним инстинктом. А потому что ты — та, кто заставил меня почувствовать себя живым после долгих лет просто существования.

Он поднес мою руку к своей груди, туда, где под горячей кожей ровно и мощно билось сердце.

— Чувствуешь? Оно бьется не потому, что я нашел «свою пару» по запаху. Оно бьется потому, что ты здесь. Потому что ты смотрела на меня без страха, когда я рассказал тебе самое страшное. Потому что ты не сбежала, когда увидела мой дар в действии. Потому что ты — Даша. Просто Даша. Которая ворвалась в мою тихую, размеренную жизнь, как та самая метель, и перевернула все вверх дном. Не думаю, что в нашем случае истинность — это проклятие.

Я слушала его и понимала, что мир вокруг снова меняется. Не рушится, как несколько часов назад, когда я узнала правду об Алексее. Не взрывается, как во время вспышки его дара. Он просто… перестраивается. Вокруг новой оси. Вокруг нас.

— Я все еще боюсь, — призналась я честно. — Боюсь, что это сон. Что я проснусь, и ничего этого не будет. Или хуже — что это окажется таким же обманом, как с Алексеем. Я не выдержу еще одного удара, Лев. Я разобьюсь окончательно.

— Я знаю, — он кивнул, и в его глазах не было обиды, только понимание. — Я не прошу тебя доверять мне слепо. Не прошу забыть прошлое и броситься в омут с головой. Я прошу только об одном.

— О чем?

— Позволь мне быть рядом, пока ты будешь учиться доверять снова. Не требуя ничего взамен. Не давя. Не торопя. Мы можем начать нашу историю иначе. Не с той слепой одержимости, которой я так боялся, а с… дружбы? С уважения? С того самого выбора, которого, как я думал, у оборотней не бывает. Мой дар дал нам этот шанс. Он не заставил меня потерять голову, он просто… открыл мне глаза. Показал, что ты — та самая. А что мы построим на этом фундаменте — зависит только от нас.

Глава 28

Я просыпаюсь от тепла.

Это первое, что осознаёт мой сонный мозг — тепло. Не сухое, обжигающее тепло печи, а живое, пульсирующее, исходящее от чего-то большого и очень твёрдого, что прижимается ко мне со спины. И только потом приходит понимание: рука на моей талии, тяжёлая, но не давящая, размеренное дыхание, щекочущее волосы на затылке, и запах. Тот самый мужской, который за эти дни стал для меня таким… естественным.

Лев.

Лев. Его рука тяжелым, но невесомым грузом лежит на моей талии, прижимая меня к нему вплотную. Я чувствую спиной его грудь — широкую, твердую, обжигающе горячую даже сквозь ткань его рубашки, в которой я сплю. Слышу его дыхание — ровное, глубокое, чуть замедленное. Он спит. По-настоящему спит, отключившись от мира, от контроля, от вечной готовности к опасности.