Лекарь Империи 25 (СИ) - Лиманский Александр

Сонар шёл у меня впереди инструмента на сантиметр, отмечая сосуды, которых в ране ещё не было видно, и я в который раз отметил про себя, насколько это нечестно по отношению ко мне прежнему.

Правую желудочную перевязали, левую клипировали у основания, двенадцатиперстную прошили аппаратом. Кровопотеря к середине операции не дотягивала до ста миллилитров.

— Давление сто двадцать на семьдесят пять, — сказал Артём. — Сатурация девяносто девять. На твоих двадцати градусах он дышит лучше, чем дома. Работай спокойно.

— Принял.

На этапе анастомоза, пока ассистент перекладывал ретрактор, я на секунду поднял Сонар к самому себе. Свой астральный фон, Искра, канал с Фырком, всё стояло ровно, канал тянулся через два этажа к седьмой палате и был спокоен. Проверка прошла мгновенно, никто её не заметил. Контроль был при мне, я вернулся к анастомозу.

Шов пошёл ряд за рядом, задняя губа, передняя, проба на герметичность. К концу второго часа опухоль лежала в лотке с чистыми краями, анастомоз держал, дренаж встал на место.

— Заканчиваю, — сказал я. — Кожу шьёт Пётр. Павла Кузьмича в реанимацию на сутки, монитор, как договаривались.

— Уже туда звоню, — Артём выглянул из-за ширмы, стянул с лица маску и посмотрел на меня. — Слушай. Умеешь ты собраться. Я утром думал, будешь сегодня потерянный, весь Центр уже знает, готовился тебя страховать. А ты отработал, как машина. Два часа десять, кровопотеря стакан. Даже завидно.

— Машина сейчас пойдёт узнавать, что с её женой, — сказал я.

Перчатки я стянул и бросил в лоток, за ними шапочку. Ника, серые распечатки, всё разом вернулось ко мне, в полном составе.

Из оперблока я вышел таким шагом, что встречные в коридоре прижимались к стене.

Меня ждали в кабинете УЗИ.

Ждали стоя, полукругом у негатоскопа, спиной к двери, Зиновьева, Шаповалов и Кобрук, которую я не звал, она пришла сама, а это означало, что главврач узнала новость без моего доклада. Тётя Зина сидела у выключенного аппарата, сложив руки на коленях. Ника сидела на кушетке, уже одетая, ладонь на животе, Фырк стоял у неё на плече столбиком.

Я подошёл сначала к ней.

— Живой твой автобусник? — спросила Ника.

— Живой. В реанимации.

— Тогда иди смотри, — сказала она. — Мне уже показали. Я сама попросила.

На негатоскопе висело шесть снимков, и лишним на них было одно.

В грудной клетке плода, в переднем средостении, вплотную к сердцу, к правому его контуру, лежало образование. Девятнадцать на шестнадцать миллиметров. Контур чёткий, овальный.

Структура однородная, высокая эхогенность, и при этом без акустической тени, которую обязан давать кальций такой плотности. Сердце рядом с ним работало, камеры не были сдавлены, выпота в перикарде и водянки не было. Ребёнок на соседнем снимке держал кулак у лица.

— Тридцать лет я за датчиком, — сказала тётя Зина. Она говорила тихо, без своих обычных прибауток, и от этого было хуже, чем от любых слов. — Илья Григорьевич, я всё повидала. Опухоли у нерожденных видала, кисты, грыжи, пороки, каких в учебниках нет. Такое, в первый раз. Оно ровное, как яйцо, и допплер на нём молчит.

— Кровоток?

— Ноль, — сказала Зиновьева от негатоскопа. — Допплер прошли трижды, в трёх режимах. В образовании нет ни одного сосуда.

Она сняла с полки второй комплект снимков и повесила рядом, сечение к сечению. Скрининг, тот самый, после которого мы шли через двор и Ника перебирала святцы.

— Это же сечение несколько дней назад. Смотрите сами.

Средостение на старом снимке было свободно. Чисто. Сердце, вилочковая железа, лёгкие, всё на местах, ничего лишнего между ними.

— Выросло с нуля до двух сантиметров, — сказал Шаповалов. Он стоял к негатоскопу ближе всех и переводил взгляд со старого снимка на новый, туда и обратно. — Давайте по учебнику, раз мы такие умные. Тератома перикарда. Самая частая опухоль этой зоны у плода, растёт быстро. Кто против?

— Учебник против, — Зиновьева подняла бланк. — Тератома неоднородная, кисты, включения, кальцинаты, а здесь монолит без единой полости. И тератома почти всегда даёт выпот в перикард, здесь выпота нет. Маркёры я взяла, альфа-фетопротеин будет к вечеру, но по картинке я в тератому не верю.

— Рабдомиома, — сказал я. — Против, она растёт в толще миокарда, а это образование вне сердца, оно к нему прилежит. И рабдомиомы множественные, а этот один.

— Киста? Бронхогенная, перикардиальная? — Шаповалов сам же и махнул рукой. — Кисты жидкостные, анэхогенные. Этот плотный, как кость. Снимаю.

— Сосудистая опухоль, гемангиома, — сказала Зиновьева, — с нулевым кровотоком не бывает. Тоже снимаю.

Круг замкнулся на четвёртой версии, я сказал вслух то, что к этому моменту висело в кабинете и без меня.

— Тогда объясните мне одно, коллеги. Любая ткань, которая выросла на два сантиметра за несколько дней, должна что-то есть. Питание, кровоснабжение, обмен. Сосудов в ней нет. На чем она растёт?

Никто не ответил. Тётя Зина смотрела на свой выключенный аппарат. Ника на кушетке медленно провела ладонью по животу, Фырк прижался к её шее.

— Так, — сказала Кобрук.

Она всё это время стояла у двери и молчала, заговорила тем голосом, которым останавливала истерики в приёмном покое.

— Гаданий на сегодня достаточно. Полный стек. МРТ плода, сегодня, вечернюю плановую запись я снимаю своей властью. Маркёры, расширенная панель, генетика. Детского кардиолога из областного перинатального — сюда, к вечеру. Генетика сюда же. Что нужно из основного корпуса, берите, бумаги подпишу задним числом. Вопросы есть? Вопросов нет. Работайте.

Она развернулась и вышла, из коридора было слышно, как она уже поднимает кого-то по телефону.

Нику увели готовить к МРТ. До дверей блока лучевой диагностики я шёл рядом и держал её за руку, у дверей меня остановил протокол, который я сам для этого блока и писал.

— Иди, — сказала Ника. — Встретимся на выходе. Мы с ним полежим в трубе, послушаем, как там стучит. Ему полезно, пусть привыкает к нашей работе.

Дверь блока за ней закрылась с мягким щелчком.

Библиотеку Ррык не любил, как не любил на Луне всё.

Ход в неё шёл от нижнего яруса амфитеатра, вниз, сквозь толщу базальта, и кончался залом, размеров которого Ррык не знал, свет здесь лежал только у ближних стен, дальние терялись в темноте.

От пола до до высоты которую лев не мог достать взглядом, стены были прорезаны нишами, в каждой нише лежал свиток. Тысячи ниш. Ррык шёл вдоль них следом за Альдо и слышал только собственные шаги.

Куница вызвал его вниз сразу после доклада, коротко, без объяснений. Наверху, в амфитеатре, шло очередное заседание по выкладкам, и то, что Альдо ушёл с него сюда, говорило само за себя.

— Выкладки готовы на треть, — сказал Ррык в спину Альдо, устав от молчания. — Я пришёл сказать это. Мог сказать и наверху.

— Наверху слушают не только уши, — сказал Альдо. — Иди за мной, Хранитель. Покажу тебе кое-что, раз уж мы с тобой теперь связаны одним молчанием.

Они шли долго. Ниши тянулись, в них лежали ровные, светлые свитки с письменами, которые Ррык узнавал, летописи, уставы, реестры, всё то, из чего состоит память народа, живущего тысячелетиями. Потом светлые свитки кончились.

Дальние ниши были глубже, свитки в них были другие. Тёмные, тяжёлые на вид, и письмена на них не походили ни на один из языков, которые Ррык встречал за восемьсот лет службы между двумя мирами.

— Прочти, — сказал Альдо, останавливаясь.

— Я не знаю этих знаков.

— Никто не знает. — Альдо сел напротив ниши, обернув лапы хвостом. — Во всём нашем народе эти свитки сегодня может прочесть один. Подумай, кто, и подумай, почему я говорю тебе это здесь, где нет ушей и протокола.

Ррык смотрел на тёмные свитки. Их были сотни, ряд над рядом, вверх, в темноту.

— Молодым рассказывают простую арифметику, — заговорил Альдо. — Обвинитель старейший, значит, Обвинитель первый. Удобно и складно. Только это арифметика для молодых, Хранитель. Змей старейший из живущих. До него были старшие. Целые поколения старших, и вот их письмо, — он повёл лапой вдоль ниш. — Я застал последних. Троих. Я тогда был моложе, чем сейчас твой бурундук.