У двери, у своей каталки с укладками, стоял Коровин.
Ему давно не полагалось быть в оперблоке, он все равно приходил на такие операции и никто ни разу не попробовал его отсюда убрать. Захар Петрович стоял, сложив руки, и смотрел в пол. Я знал, что простоит он так до конца и что любая нужная вещь окажется у меня под рукой прежде, чем я договорю.
Слева, у второго входа, стояла Зиновьева.
Зиновьева лично привезла в оперблок шесть доз, поставила их в холодильник в предоперационной, проверила подогреватель и осталась. Ей тоже не полагалось здесь стоять. Она осталась.
У головы, чуть в стороне от Артёма, стояла Ордынская.
Лена работала на этих операциях третий год и делала то, чего не умеет больше никто в Империи, она держала сосудистое русло в той зоне, где идёт мой инструмент, всё время, пока он там идёт. Сегодня ей предстояло держать внутреннюю сонную артерию человека, у которого через двадцать минут её могли пережать. Она стояла ровно, руки свободно, лицо спокойное.
Вся моя бригада была здесь.
Я подбирал этих людей, по одному, и не всегда понимал, что именно у меня получается. Теперь они стояли вокруг стола, каждый на своём месте, мне не нужно было говорить им ни слова о том, что делать.
Я включил Сонар в последний раз перед разрезом.
Опухоль лежала в развилке, обхватив внутреннюю сонную. Блуждающий нерв шёл по её задней поверхности, распластанный по капсуле, подъязычный сверху, языкоглоточный ушёл глубже, к основанию черепа. Второй питающий сосуд снизу, о котором предупредил Грач, светился отчётливо. Стенка артерии на протяжении полутора сантиметров была изменена, и я уже знал, что мы будем резецировать и ставить протез.
Я всё это увидел и запомнил.
— Зиновьева? — спросил я.
— Шесть доз, две согреты, — ответила она.
— Артём, давление? — спросил я.
— Сто десять на семьдесят, ровное, — ответил он. — Нитропруссид в шприце, наготове.
— Глеб, оксиметрия? — спросил я.
— Обе стороны по семьдесят четыре, симметрично, — ответил он.
— Лена? — позвал я.
— Готова, — сказала она.
— Игорь Степанович? — я посмотрел на него.
— Готов, — ответил он.
— Семён? — сказал я.
Он молча вложил мне в ладонь скальпель, рукояткой вперёд, как делает это четыре года.
Я взял его и посмотрел на своих.
— Поехали, — сказал я.
И повёл лезвие по коже.
