Лекарь Империи 25 (СИ) - Лиманский Александр

— Я повторяю вопрос, — говорила Зиновьева. — Почему не пионы?.. Нет, вы послушайте меня. В заявке от одиннадцатого числа, письменно подтверждённой вами, значились пионы, розовые и белые, восемьдесят штук… Меня не интересует, что сказал ваш поставщик. Меня интересует, что написано в моей заявке… Нет. Логистика нарушена не у меня, логистика нарушена у вас.

Она увидела меня, кивнула и продолжила тем же тоном, каким разговаривает с производителями реактивов.

— Тогда так. Вы находите пионы к пятнице, к четырнадцати часам, и привозите по адресу, который у вас есть. Либо вы прямо сейчас говорите мне, что не можете, и я работаю с другим поставщиком, а с вами Центр в следующем году вообще не работает. Я жду ответа… Прекрасно. До пятницы.

Она убрала телефон.

— Доброе утро, Илья, — сказала она.

— Доброе. Что с цветами? — спросил я.

— Будут пионы, — сказала Зиновьева. — Лена, между прочим, хотела гортензии. Я объяснила ей, что гортензии в это время года стоят как криостат, а выглядят как веник.

— И что она? — спросил я.

— Согласилась на пионы, — сказала Зиновьева. — Она вообще сейчас на всё соглашается. Она невеста.

Пост Ордынской был четвёртым по коридору, и Лену я услышал ещё из-за угла.

— Мам, — говорила она в телефон, прижав его плечом к уху и одновременно расписываясь в журнале. — Мама. Мам, послушай. Тётя Валя сядет за третий стол… Потому что за вторым сидят Семёновы родственники… Мам, я не могу их пересадить, там уже всё… Нет, я не сержусь.

Она увидела меня, закатила глаза и показала свободной рукой, что сейчас закончит.

— Мам, я на работе. Я на работе, у меня пост. Я тебе перезвоню в обед. Да. Да. И тебя.

Телефон лёг на стойку экраном вниз.

— Двадцать шестой звонок, — сказала мне Лена. — С воскресенья. Я считаю.

За три года Ордынская изменилась сильнее всех в этом Центре. Она перестала быть той девочкой, которая на первом же общем разборе смотрела в стол и извинялась за собственное мнение. Теперь под ней ходил лекарь. Настоящий. Она вела свой участок, спорила с Шаповаловым по назначениям и выигрывала примерно в половине случаев.

Сейчас она выглядела счастливой и загнанной одновременно.

— Как вы вообще это пережили? — спросила она. — Вы же тоже женились.

— Плохо помню, — честно сказал я. — Помню только, что Ника сказала «нет» и выставила условия.

— Помню, — Лена улыбнулась, — я кстати, тоже собираюсь.

— Выставить условия? — спросил я.

— Уже выставила, — сказала она. — Одно. Чтобы он перестал есть на бегу в перевязочной. Он согласился.

— Не выполнит, — сказал я.

— Знаю, — сказала Лена. — Поэтому и выставила. Пусть у него будет что нарушать, а у меня повод им управлять.

— Где он, кстати? — спросил я.

Она посмотрела на меня поверх монитора.

— Прячется, — сказала Лена. — В третьей палате. Уже сорок минут изучает карту пациента, которого мы завтра выписываем. Илья, он читает эту карту третий день. Он её выучил наизусть.

— От чего прячется? — спросил я.

— От рассадки, — сказала она. — Вчера мы дошли до вопроса, куда сажать его двоюродную тётку из Липецка, и он сказал, что ему надо посмотреть анализы. В девять вечера.

Семёна я нашёл ровно там, где сказала Лена.

Он сидел на стуле у окна с папкой на коленях и действительно читал карту, и по тому, как он перевернул страницу назад, стало ясно, что читает он её не первый раз и смысла в этом чтении не ищет.

— Величко, — сказал я.

— Илья, — он поднялся. — Я по Кузнецову. Мы его завтра выписываем, я хотел ещё раз глянуть динамику печёночных.

— Печёночные у него в норме с четверга, — сказал я.

— Ну да, — сказал Семён и сел обратно.

Я закрыл дверь и сел на соседний стул.

В палате было пусто, пациента увезли на перевязку, и на подоконнике грелась на утреннем солнце пятнистая кошка с рваным ухом.

— Говори, — сказал я.

Семён помолчал.

— Я боюсь, — сказал он наконец.

— Свадьбы? — спросил я.

— Свадьбы я не боюсь, свадьба, это четыре часа шума, я потерплю, — он положил папку на подоконник, рядом с кошкой, и потёр лицо ладонями. — Я боюсь того, что после. Илья, ты пойми. У меня на руках человек. Не пациент, которого я передал по смене и пошёл домой, а человек, который со мной насовсем. И если я где-то ошибусь, отменить это будет нельзя.

— Ты за неё боишься или за себя? — спросил я.

— За неё, — сказал он не задумываясь. — И это меня пугает больше всего, потому что я себя знаю. Я умею отвечать за чужие жизни по восемь часов подряд, а тут навсегда, и меня никто не сменит.

Я подумал, что ответить, и понял, что ответ у меня один, и он самый простой.

— Слушай сюда, — сказал я, — Ты выучил доступ и стоишь у стола. Ты можешь ещё сорок минут проверять инструмент и слушать чужие мнения, и от этого не изменится ровным счётом ничего. Сделай первый разрез, Семён. А дальше просто не бросай инструмент.

Он посмотрел на меня.

— И всё? — спросил он.

— И всё, — сказал я. — Я на этом живу четвертый год.

На подоконнике потянулась Шипа. Она развернулась всем телом, зевнула, показав клыки, и посмотрела на нас.

— Люди, — сказала она. — Столько лет вас наблюдаю. Вы придумали ритуал, на котором вы приглашаете сто человек, кормите их до отвала, платите за это три зарплаты, а потом объявляете им, что теперь будете жить вместе, — сказала кошка. — Живите себе вместе, кто вам мешает. Мы просто ложимся рядом и лежим.

Я и Семён усмехнулись на это.

Шаповалов ждал меня в кабинете и уже развесил снимки.

Он забрал ключ у секретаря и хозяйничал у меня с половины восьмого, на негатоскопе висело двенадцать плёнок, разложенных в том порядке, в каком он собирался про них говорить.

Ничего в нём за три года не изменилось, кроме седины на висках, которой стало больше. Он оперировал по-прежнему четыре дня в неделю, дважды в месяц читал лекции в областном и в позапрошлое воскресенье выволок из Оки собственного младшего сына, который провалился на тонком льду вместе с двумя приятелями. Вытащил он всех троих.

— Смотри, — сказал он вместо приветствия. — Спецбортом привезли ночью. Из Владивостока.

Я подошёл к негатоскопу.

— Мужчина, тридцать четыре года, — сказал Шаповалов. — Инженер, работает в порту. Опухоль растёт шесть лет. Начиналась как узел на шее, который никто не трогал, потому что не болело. Оперировать взялись у себя дважды, в первый раз вошли, посмотрели и зашили обратно, во второй даже не вошли.

— Причина отказа? — спросил я.

— Вот она, — он показал пальцем. — Каротидная параганглиома. Третий тип по Шамблину, это самый неприятный, какой я видел на плёнке за двадцать лет.

Я смотрел на снимки и понимал, почему её не тронули во Владивостоке.

Опухоль сидела в развилке сонной артерии. Она развела сосуды и обросла их кругом, обхватив внутреннюю сонную по всей окружности на протяжении почти четырёх сантиметров, наружную, на трёх, и подобралась вплотную к основанию черепа. Верхний её полюс уходил под угол нижней челюсти.

— Размер? — спросил я.

— Семь на пять с половиной, — ответил Шаповалов. — Она давит на глотку, он с трудом глотает твёрдое и последний месяц спит сидя.

— Гормоны? — спросил я.

— Секретирует, — сказал Шаповалов. — Норметанефрины повышены втрое. Криз был один, полгода назад, на автобусной остановке, приняли за гипертонический и увезли в терапию.

— Значит, до операции альфа-блокада, — сказал я. — Артём начнёт сегодня же… — Я посмотрел на дату в направлении. — Стоп. Его начали во Владивостоке?

— Начали, три недели назад. Доксазозин, титровали, давление держится, объём восполнили. Артём уже смотрел, он утром был здесь до тебя.

— Тогда почему сегодня, а не через неделю? — спросил я.

Шаповалов ткнул пальцем в предпоследнюю плёнку.

— Потому что вот, — сказал он.

Я посмотрел ближе и увидел то, чего мне видеть не хотелось.