Лекарь Империи 25 (СИ) - Лиманский Александр

Я оторвался от бумаг.

— А сам-то когда? — спросил я, чуть дернув уголком губ в усмешке.

Грач посмотрел на меня без всякого выражения.

— Некорректный вопрос, — сказал он. — В нём заложено, что событие обязательно произойдёт, и уточняется только срок.

— Хорошо. Есть шанс?

— Есть, — сказал Грач. — Я оцениваю его как ненулевой.

— Уже неплохо, — сказал я.

— В лаборатории с сентября работает Полина Викторовна, — сказал он, глядя в стену над моей головой. — Биохимик. Мы обедаем вместе по вторникам и четвергам, потому что у неё в эти дни короткая смена. Разговариваем в основном о работе. Три недели назад она предложила в субботу сходить в кино, я согласился, и мы сходили. Фильм был плохой, — он выдержал паузу. — Мы пойдём ещё раз в эту субботу после свадьбы, потому что я сказал ей, что ухожу оттуда в девять вечера в любом случае.

— Денис, — сказал я.

— Что? — ответил он.

— Ничего, — сказал я. — Хорошо.

— Вероятность я оценю позже, — сказал Грач и поднялся. — Данных пока мало.

Он вышел, я посмотрел на часы и понял, что уже без двадцати час.

Столовая на первом этаже в час дня работала на полную.

Ника уже сидела за нашим столом у окна, в форме подстанции, с двумя подносами, Павел стоял на стуле коленями и что-то ей объяснял, размахивая ложкой.

— Ложку положи, — сказала она, не оборачиваясь на мои шаги. — Отец пришёл.

Она вернулась на скорую и работала три смены в неделю, отказавшись переходить в Центр наотрез, потому что, как она сказала однажды Кобрук, в приличном учреждении не должно быть династий на трёх этажах.

Я сел напротив.

— Что у нас? — спросил я.

— У нас щи, — сказала Ника. — У Паши суп с фрикадельками, из которых он выловил все фрикадельки и складывает их в отдельную кучку.

— Я их потом съем, — сообщил Павел.

— Ты их потом уронишь, — сказал я.

— Не улоню, — ответил он.

Одна фрикаделька в этот момент упала на пол, и я даже не стал смотреть, случайно это вышло или нет, потому что бурундук сидел на краю стола и держал лапу подозрительно близко к тарелке.

— Я не трогал, — сказал Фырк.

— Он тлогал, — сказал Павел.

— Предатель, — сказал Фырк.

Ника посмотрела на пустое место рядом с тарелкой, где никого не было, вздохнула и подвинула хлеб подальше от края.

Фырк ей не часто показывался.

Первые полгода после той зимы они показывались ей почти каждый день, потом это сошло на нет само собой, и теперь Ника замечала их два-три раза в месяц, чаще вечером и дома.

Она к этому относилась спокойно. Она говорила, что ей вполне достаточно жить в семье, где двое из троих разговаривают с воздухом, и что если к этому добавится ещё и её собственное зрение, ей придётся уйти из фельдшеров в психиатрию.

— По субботе, — сказала она, когда мы разобрались с супом.

— Слушаю, — ответил я.

— Я всё посчитала, — продолжила Ника. — Начало в три, роспись, фотографии, ресторан. За стол сядут в пять. Первое горячее в семь. Танцы в девять.

— Долго, — сказал я.

— Долго, — согласилась Ника. — Теперь смотри на этого человека и скажи мне, сколько он высидит.

Мы оба посмотрели на Павла.

Павел в это время строил из фрикаделек ограду вокруг куска хлеба и объяснял хлебу, что тот в больнице и ему нельзя вставать.

— Сорок минут, — сказал я.

— Двадцать пять, — сказала Ника. — На тридцатой он пойдёт знакомиться с музыкантами. На сороковой полезет за пультом к Тарасову. К семи он разнесёт зал и заснёт под столом, а мы уедем в половине восьмого, не дождавшись горячего, Лена будет улыбаться и говорить, что всё в порядке.

— Значит, дед, — сказал я.

— Значит, дед, — подтвердила она. — Я звонила вчера. Папа берёт его с субботнего утра до воскресного вечера, с ночёвкой.

— Сергей Петрович справится? — спросил я.

Ника посмотрела на меня.

— Мой отец, — сказала она, — в прошлые выходные собрал с ним скворечник, отвёл на рыбалку, где они ничего не поймали, и вернул мне ребёнка спящим, накормленным и в чистом. И сказал, что берёт его в следующий раз без всяких свадеб.

— Тогда утверждено, — сказал я.

— Утверждено, — сказала Ника и сделала пометку в телефоне.

Про её отца я думаю иногда отдельно.

Сейчас Сергею Петровичу шестьдесят два, он на пенсии, ходит в бассейн и строит внуку скворечники. Никаких следов того, что с ним делали, не осталось, и он о том периоде не говорит вообще.

В столовой было шумно.

Гремели подносы, звенели тарелки, за соседним столом смеялись девчонки из лаборатории, Павел уронил вторую фрикадельку и полез за ней под стол, Фырк комментировал происходящее с подоконника, куда перебрался ради лучшего обзора.

Ника отставила стакан и посмотрела на меня.

Я посмотрел на неё в ответ, мы ничего друг другу не сказали.

Мы не вспоминали ту ночь. Мы вообще про это не разговариваем, и не потому, что тяжело, а потому, что незачем, всё уже сказано тогда, тремя фразами, которых никто больше не слышал.

Она чуть улыбнулась и повернулась к сыну, который вылезал из-под стола с трофейной фрикаделькой в кулаке.

Я посмотрел на часы.

Тринадцать сорок пять.

— Мне пора, — сказал я. — Ко мне из Владивостока привезли человека.

— Тяжёлый? — спросила она.

— Очень, — ответил я.

— Тогда иди, — сказала Ника.

Она перегнулась через стол и поправила мне воротник, по многолетней привычке.

— Паша, — сказал я. — Я пошёл работать.

— Я с тобой, — сказал он.

— Не сегодня, — сказал я.

— А завтла? — сказал он.

— А завтра посмотрим, — сказал я. — Слушайся маму.

— Ты его вылечишь? — спросил мой сын.

Он спросил это между двумя фрикадельками, совершенно не сомневаясь в ответе и просто уточняя факт.

— Постараюсь, — сказал я.

— Ладно, — сказал Павел и вернулся к тарелке.

Мыться я всегда начинаю ровно за пятнадцать минут.

Вода в предоперационной идёт горячая, локтевой кран разболтан с прошлой осени и его до сих пор не поменяли, потому что заявку каждый раз перекрывает что-то более важное. Щётка, ногти, до локтей, два раза, антисептик, руки вверх, локти вниз, спиной толкнуть дверь.

Сестра подала халат.

— Илья Григорьевич, перчатки восемь с половиной?

— Восемь, — сказал я.

— Восемь, — согласилась она.

Двери оперблока сошлись за мной с тем щелчком, который я слышу четвертый год.

В операционной держали шестнадцать градусов, мою обычную температуру. Свет над столом был ровный, без теней, и весь остальной мир за пределами этого светового круга сделался серым и неважным, как ему и положено.

Пациент лежал укрытый, с открытой шеей и повёрнутой влево головой, под валиком, с разметкой, которую я нанёс сам сорок минут назад.

Звали его Виктор Степанович Лапин, тридцать четыре года. Инженер портового крана, женат, дочери четвёртый год, шесть лет носил на шее то, что все считали неоперабельным, и вчера ночью прилетел через всю страну, потому что ему сказали, что в Муроме есть лекарь, который смотрит по-другому.

Я подошёл к столу и встал на своё место.

Потом поднял глаза и посмотрел вокруг.

У изголовья, за экраном, стоял Артём. Три насоса, наркоз, инвазивное давление, готовый нитропруссид на случай, если опухоль выбросит катехоламины, когда я начну её выделять. Он поймал мой взгляд и показал большой палец.

Напротив меня, через стол, стоял Шаповалов.

Игорь Степанович держал крючки и ждал, на нём была та самая маска с завязками, которую он не меняет на новые с резинками уже пятнадцать лет, потому что «в тех потеет переносица». Он посмотрел на меня и коротко кивнул.

Справа от меня стоял Семён с инструментом.

Он был совершенно спокоен, руки на столике, зажимы разложены в его порядке, шовный материал наготове. Утренний разговор в третьей палате мы оба к этой минуте забыли.

За вторым столиком, у стены, сидел Тарасов и следил за телеметрией, пять экранов, включая церебральную оксиметрию, потому что мозг сегодня был главным, за что мы отвечали.