Лекарь Империи 25 (СИ) - Лиманский Александр

Таблички на дверях сменили в прошлом году, когда переехала лаборатория. Теперь у входа в изотопную висела фамилия Зиновьевой. У кабинета функциональной диагностики Грача, а на двери ординаторской хирургии, кроме списка старших дежурных, кто-то приклеил распечатку с расписанием репетиций и надписью красным маркером «Явка всем обязательна».

В хирургии я задержался на двадцать минут.

Дежурный доложил ночь, три поступления, одна экстренная лапароскопия в четыре утра, всё чисто. Я посмотрел двоих тяжёлых, поднял Сонар над послеоперационным на пятой койке, потому что мне не понравился его вид, и нашёл начинающееся скопление в подпечёночном пространстве, о котором сообщил дежурному и велел взять на контроль к обеду.

Сонар работал как всегда.

Он вернулся ко мне полностью за три месяца после той зимы, и с тех пор я не замечал в нём никакой разницы с прежним. Первые полгода я всё-таки пробовал его на себе по утрам. Потом перестал.

Свернув из хирургии к лестнице, я услышал топот.

Топот шёл по коридору второго этажа со стороны кардиологии и с каждой секундой становился ближе. Вместе с ним по этажу пошли звуки, которых в приличной клинике быть не должно, смех на посту, чей-то окрик, звон уроненной крышки от бикса.

— Паша, не беги! — крикнула сестра из кардиологии.

Из-за угла вылетел мой сын.

Он шёл на крейсерской, в синих штанах и в кофте с медведем, с растрёпанной макушкой и с самым деловым выражением лица, какое можно изобразить в три года. За ним, отставая на полкорпуса и уже не надеясь его перехватить, шла Юля с поста.

— Илья Григорьевич, он у Марины Сергеевны фонендоскоп унёс!

— Не унёс, — сообщил Павел, не сбавляя хода. — Взял послушать.

— Паша! — сказал я.

— Она сама положила! — ответил он.

Он разогнался последние пять метров, оттолкнулся и прыгнул, совершенно не сомневаясь в том, что его поймают.

Я его поймал.

Весил он к трём годам прилично, последний месяц я это чувствовал.

— Здравствуй, — сказал я.

— Пливет, — сказал Павел.

Фонендоскоп болтался у него на шее, спускаясь ниже пояса, оливы висели где-то в районе колен. Я снял его с сына и повесил себе на плечо.

— Верну Марине Сергеевне, — сказал я.

— Я не наиглался, — обиженно сказал Паша.

— Ты слушать умеешь? — спросил я.

— Умею, — сказал он и посмотрел мне в глаза с полной уверенностью. — Тук-тук.

— Тогда сначала научись говорить, где тук-тук должно быть тише, а где громче, — сказал я. — Потом дам свой.

Он подумал над этим, пока я нёс его к лестнице.

— Пап, — сказал он.

— Что! — спросил я.

— Посвети Соналом, — сказал он.

— Паша, Сонар не фонарик, — ответил я.

Мы дошли до площадки между этажами, и я остановился у окна, потому что легче было один раз сделать, чем четырнадцать раз объяснять.

— Один лаз. И потом ты идёшь на пост и сидишь там до мамы.

— Один раз, — согласился я.

Я включил Сонар и провёл им по нему сверху вниз, от макушки, коротко, чтобы он только почувствовал.

Что при этом чувствует трёхлетний ребёнок с кровью Лукумонов, я до сих пор не знаю, объяснить он не может. Судя по лицу, ощущение было примерно как от щекотки. Он завизжал, задрыгал ногами и потребовал ещё.

— Договаривались на один, — сказал я.

— Сонар не игрушка! — раздалось у меня из кармана халата.

Фырк выбрался наружу, вылез мне на плечо, встряхнулся и уселся, обмотав хвостом шею, вид у него был чрезвычайно строгий.

— Двуногий-младший, — сказал он. — Я тебе объяснял и объясню ещё раз. Астрал требует уважения. Ты не можешь просто так лезть куда попало и трогать что попало, потому что за всё, что ты трогаешь, кто-то отвечает.

Павел серьёзно слушал.

Он видел Фырка с рождения. Он вообще не понимал, что тут можно обсуждать, одни люди в этом здании ходят по полу, другие летают под потолком, мир устроен именно так.

За все три года он ни разу не спросил меня, почему мама не замечает бурундука. Спросил он другое, полгода назад: почему мама всё-таки видит его иногда, а тётя Аня Кобрук не видит никогда.

— Уважение, — повторил Фырк. — Скажи это слово.

— Увазение, — сказал Павел.

— Молодец. Теперь скажи ему про печать, — сказал бурундук.

— Фылк! — сказал Паша.

— А что Фырк? Я тебе нянька или соучастник? — бурундук развёл лапами. — Ладно, я и то, и другое. Но печать всё-таки нашлась не там, где её оставили, а мне потом отвечать перед твоим отцом, потому что твоя мать меня не увидит без моего желания, а он увидит.

Я остановился на середине лестницы.

— Какая печать, — спросил я.

— Никакая, — сказал Павел.

— Тёти Ани печать, — сообщил Фырк с моего плеча. — Круглая, красивая. Она лежала на столе без присмотра. Мы её взяли посмотреть.

— И где она сейчас? — спросил я.

— В голшке, — сказал Павел. — С пальмой. Мы её посадили.

Я прикрыл глаза.

— Зачем? — спросил я.

— Чтобы вылосла втолая, — объяснил мой сын тоном человека, который объясняет очевидное. — Их же две надо. Одна у тёти Ани, а одна у тебя.

Фырк на плече издал звук, похожий на кашель.

— Идея, между прочим, была его, — сказал он поспешно. — Я только держал горшок.

Мы спустились на первый этаж. Я сдал Павла на пост в приёмном, где его знали, любили и умели удерживать, попросил Юлю позвонить Нике на подстанцию и отдал фонендоскоп.

— Печать из горшка достаньте, — сказал я. — С пальмой.

Юля посмотрела на меня.

— Мы её со вторника ищем, Илья Григорьевич, — сказала она.

— Значит, нашли.

До ординаторской я дошёл через два перехвата.

Первым меня встретил Артём. Он вышел из анестезиологической с чашкой кофе, увидел меня и встал в проходе так, чтобы обойти его было нельзя.

— Командир. Вопрос, — сказал он.

Я уже знал о чем он будет — свадьба Семёна Величко и Елены Ордынской.

— Слушаю, — ответил я.

— Ты в чём придёшь? — спросил Артем.

— В смысле?

— В прямом, — сказал Артём. — В субботу. Костюм у тебя есть?

— У меня есть парадный мундир Гильдии с орденом.

— Илья, я тебя умоляю.

— И два костюма.

— Уже лучше, — он отпил кофе. — Так вот, я тебя предупреждаю официально, как твой анестезиолог и твой друг. Если ты явишься в хирургичке, потому что тебя задержала операция, я тебя в зал не пущу. Развернёшь у входа и поедешь переодеваться, и мне будет всё равно, кто ты по рангу.

— Я приеду в костюме, — сказал я.

— Поклянись, — сказал Артем.

— Артём, — сказал я.

— Ты в прошлый раз обещал, — сказал он. — На дне рождения у Кобрук. И приехал.

— В прошлый раз у меня умирал человек, — сказал я.

— Он у тебя всегда умирает, — сказал Артём и пошёл дальше по коридору со своим кофе. — Никак не умрут только.

Вторым меня перехватил Тарасов, и с ним разговор был по существу.

— Илья, по субботе, — сказал он, доставая из кармана сложенный вчетверо лист. — Аппаратура. Колонки я беру у зятя, две штуки, плюс пульт и микрофоны. Загружаю в пятницу вечером к себе в машину. В субботу к десяти я в ресторане, ставлю и проверяю, к двенадцати всё звучит. Мне нужен один человек на разгрузку, потому что колонки по двадцать восемь килограммов.

— Возьми Захара Петровича, — сказал я.

— Взял, — Тарасов сделал пометку карандашом. — Второе. Свет ставят они сами, ресторанные, я с ними созванивался, там девочка на телефоне ничего не понимает, но я нашёл техника. Третье. Кто говорит тосты и в каком порядке, мне надо знать заранее, чтобы включать микрофон вовремя.

— Спроси у Лены, — сказал я.

— Спрашивал, — он посмотрел на меня поверх листа. — Она сказала, что тосты, это не главное, главное чтобы все пришли.

— Вот и ответ, — сказал я.

— Это не ответ, Илья Григорьевич, — сказал терпеливо Тарасов. — Это пожелание. Я работаю с порядком включений.

У лестницы на третий этаж стояла Зиновьева, она разговаривала по телефону, и по её интонации я понял, что кому-то на том конце провода сейчас очень плохо.