Лекарь Империи 25 (СИ) - Лиманский Александр

За ними, выше и дальше, в глубине зала и за его стенами, были остальные.

Их пришло столько, что зал их не вмещал, и они стояли, наложившись друг на друга, сквозь стены, потолок, кремлёвские своды, поднимаясь наружу и выше, над площадью, над Москвой. Тысячи. Забранные этой осенью, при царях и те, чьих имён писарь Совета не смог уточнить ни у кого из живущих.

Фырк сидел у меня на левом плече и молчал.

Я дошёл до второй линии и остановился.

Император Александр Четвертый поднялся с трона и сделал два шага мне навстречу, по залу прошло движение, потому что этого в протоколе не было.

— Здравствуйте, Илья Григорьевич, — сказал он.

— Ваше императорское величество, — поклонился я.

Государь повернулся к залу. Перед нами стояли микрофоны, но говорил он так, будто их не было.

— Я скажу коротко и своими словами, — начал он. — В нашем государстве принято награждать за подвиг, и, обычно, под подвигом понимают бой. Сегодня другой случай.

Он помолчал.

— Двадцать первого ноября этого года лекарь Разумовский провёл операцию, которой до него никто в мире не делал. Он оперировал нерождённого ребёнка внутри матери, на двадцать пятой неделе, при том, что этой матерью была его собственная жена, а речь шла о сердце его собственного сына. Он не имел права отказаться и не имел права ошибиться. Он не ошибся. Оба живы, и я рад сообщить стране, что мальчик здоров и ожидается к весне.

По залу пошёл гул.

— В ту же ночь, — продолжал Император, — в Муром пришло существо, которое старше нашего государства и которое четыре тысячи лет питалось силой народа, живущего рядом с нами и невидимого для большинства из нас. Об этом народе в этом зале знают немногие, и я один из них. Это существо не могли остановить оружие, магия, и мои люди. Его остановил лекарь. Он вышел к нему безоружным, добровольно, с пониманием, что не выживет, он пропустил через себя силу целого народа, потому что другого способа не нашлось.

Император посмотрел на меня.

— Его сердце остановилось. Его завели обратно через четыре минуты. Он девять дней не приходил в сознание, — государь снова повернулся к залу. — В результате этого поступка сегодня жива наша страна, которая об этом не подозревает, весь народ духов, включая тех, кого считали погибшими тысячу лет назад, и союз между нашими народами, который на этом человеке и держится.

Он взял с подушки орденский знак.

— Учреждён указом от третьего декабря, — сказал Император. — Первый в истории, вручается впервые. Орден «Лекарь Империи».

Зал молчал.

Государь сам надел знак мне на шею, поправил ленту и подал руку. Рукопожатие у него оказалось сильным.

— И второе, — сказал он. — Указом Гильдии, утверждённым мною сегодня утром, лекарю Разумовскому присваивается ранг Грандмагистра. Этот ранг существует в Уставе двести лет, но в Империи есть всего два человека этого ранга. Я счёл присвоить этот ранг Илье Григорьевичу Разумовскому.

Он отступил на шаг.

— Слово вам, Грандмагистр.

Я вышел к микрофонам.

Восемьсот человек в зале, четыре камеры, сорок миллионов у экранов и двадцать тысяч духов над головой ждали, что я скажу.

— Ваше императорское величество. Ваши величества, господа послы, коллеги.

Голос отдавался под сводами.

— Я принимаю эту награду и благодарю за неё, — сказал я. — И прошу разрешения сказать, кому она принадлежит на самом деле, потому что в моей профессии есть жёсткое правило, в протоколе операции указывают всю бригаду.

Я повернулся к первому ряду.

— Вероника Разумовская. Мой фельдшер и моя жена. Она сама подписала согласие на ту операцию, зная все три пути, все цифры по каждому, и выбрала не тот, на котором выживала она.

Ника смотрела на меня.

— Игорь Степанович Шаповалов, заведующий хирургией, на котором держит хирургия в Муромской больнице. Анна Витальевна Кобрук, главврач, которая за эти сутки нарушила больше приказов, чем издала за девять лет. Артём Викторович Воронов, анестезиолог, который вёл двоих пациентов на одном контуре, а потом четыре минуты качал мне сердце в снегу и не остановился на четвёртой минуте, хотя имел полное право. Елена Ордынская, которая держала мои сосуды до потери сознания и упала только тогда, когда силы иссякли. Семён Величко. Глеб Тарасов, Захар Коровин, Александра Зиновьева.

Я перевёл дыхание.

— И ещё в этом зале присутствует та часть бригады, которую большинство из вас не видит. Я их вижу. Их сегодня здесь около двадцати тысяч, и они занимают куда больше места, чем мы с вами. Из них я назову одного — старейшину Хорсту, которая вошла в это существо добровольно, первой, чтобы мы убедились, что план работает. Она вернулась. Остальные наши потери за ту ночь тоже вернулись, все до одного, и это единственная строка в моём отчёте, которой я по-настоящему горжусь.

Император слушал, наклонив голову.

— Мне вручили орден за то, что я ступил за черту, — сказал я. — Я хочу быть честным перед камерами и перед своими коллегами, поэтому скажу, как было. Храбрости во мне для этого не было. Я посчитал варианты, и этот оказался единственным с шансом, — я сделал паузу. — А вообще, коллеги, если вы дошли до состояния, когда единственный оставшийся у вас инструмент, это вы сами, значит, к этому моменту вы уже наделали ошибок. Я разберу свои и постараюсь второй раз до такого не доводить.

В первом ряду Артём фыркнул и тут же сделал каменное лицо.

Шаповалов усмехнулся в сторону. Лена закрыла лицо ладонью. Кобрук покачала головой, а Коровин сказал что-то соседу, и по губам я разобрал «ёшкин свет».

Больше в этом зале шутку никто не понял.

— Благодарю за внимание, — сказал я и отступил от микрофонов.

Зал встал.

Вставал он волной, от первых рядов к дальним. Через мгновение стояли все восемьсот, и аплодисменты пошли такие, что загудело под сводами. Над ними, в астрале, поднялись двадцать тысяч, и то, что они делали, не было звуком. Я принимал это кожей, всей спиной, так же как принял зов Ррыка на своём дворе.

Фырк на моём плече сидел прямо, распушив хвост, с мордой государственного значения.

Камера на кране пошла вниз, к первому ряду.

Я стоял у второй линии в парадном мундире, орденом на ленте, бурундуком на плече и с рангом, которого не присваивали двести лет, и смотрел туда, где сидела моя жена.

Ника плакала и улыбалась одновременно.

Потом она положила ладонь на живот, и я увидел, как под её рукой отчётливо шевельнулся тот, ради кого всё это и было.

Эпилог

С тех пор прошло три года, а обход я по-прежнему делал сам.

Мне трижды объясняли, что глава Диагностического центра Империи не обязан ходить по палатам в восемь утра, что для этого есть заведующие отделениями, старшие дежурные и ротация, которую придумал Шаповалов и которая работает без моего участия. Я соглашался со всеми доводами и в восемь утра выходил из кабинета.

Начинал я снизу.

Первый этаж за эти три года изменился больше всего. Приёмное расширили вдвое, поставили второй пост регистрации, и очередь, из-за которой Кобрук в своё время сорвала голос на планёрке, исчезла. У лифтов повесили новую схему здания, на ней светло-зелёным закрасили весь левый край.

Детское крыло открыли в мае.

Я прошёл туда через переход, поздоровался с постовой сестрой, посмотрел на доску с назначениями и заглянул в две палаты. В первой была девочка семи лет после аппендэктомии, которую вчера оперировал Величко, она лежала розовая, скучающая, с планшетом, требующая, чтобы её выписали к субботе. Во второй спали двое, я не стал их будить.

На стене в коридоре висели рисунки.

Их вешала сюда старшая сестра детского, раз в месяц она их меняла, а старые складывала в папку у себя в шкафу. На третьем сверху кто-то нарисовал человека в белом с огромной головой, а рядом с ним нечто полосатое, с крыльями и с хвостом больше самого себя.

Второй этаж я прошёл быстро, потому что там всё шло по расписанию.