Лекарь Империи 25 (СИ) - Лиманский Александр

Опухоль вошла в стенку внутренней сонной артерии на протяжении полутора сантиметров. Стенка на этом участке читалась иначе, чем всюду, и никакого нормального слоя между ней и опухолью не оставалось.

— Эмболизация? — спросил я.

— Сделана вчера ночью во Владимире, по дороге сюда, — сказал Шаповалов. — Я договорился с рентгенхирургами и завернул борт к ним. Кровоток по ней уменьшили процентов на семьдесят. Больше суток тянуть нельзя, начнётся отёк, и она станет ещё хуже.

Мы стояли перед негатоскопом и молчали.

— Твои соображения по доступу, — сказал я.

— Стандартный по переднему краю кивательной, продлённый вверх, с отсечением заднего брюшка двубрюшной мышцы, — сказал Шаповалов. — Иначе к верхнему полюсу мы не подойдём. Возможно, придётся подвывихивать челюсть, я предупредил челюстно-лицевого, он будет наготове.

— Согласен, — сказал я. — Выделение?

— Снизу вверх, от общей сонной, — сказал он. — Берём её на турникет первой, за ней наружную, и только тогда подбираемся к внутренней. Краниальные нервы: блуждающий, подъязычный, языкоглоточный, все трое в зоне, и все трое, скорее всего, распластаны по капсуле.

— Их я найду Сонаром, — сказал я. — До разреза и по ходу. Это моя часть.

— На это я и рассчитывал, — сказал Шаповалов. — Теперь скажи мне про стенку.

Вот в этом и был весь разговор.

— Скажу, — ответил я. — Если она врастает только в адвентицию, я снимаю её субадвентициально и мы уходим домой. Если глубже, резецируем участок внутренней сонной вместе с опухолью. Тогда нужен временный шунт на время реконструкции, потому что перекрывать мозг на двадцать минут я не готов, и нужен протез. Сосудистого зову?

— Уже вызвал, — сказал Шаповалов. — Из областной, Никитин. Он приедет к двум и будет сидеть в оперблоке, даже если не понадобится.

— Правильно, — сказал я.— Зиновьеву предупредить, четыре дозы, и чтобы кровь была в оперблоке, а не в банке.

— Сказал, — ответил он. — Она сказала «шесть».

— Тем лучше, — сказал я.

Я снял с гвоздика халат и посмотрел на часы.

— Тогда так. Начинаем в четырнадцать тридцать, после обеда. До этого я хочу посмотреть его сам, руками и Сонаром, и поговорить с ним. Артём ведёт, вы первым ассистентом, Величко на инструменте.

— Принято, — сказал он.

Дверь открылась без стука, вошла Кобрук с папкой.

— Доброе утро Илья, — сказала она. — У меня один вопрос, административный, и я уйду.

— Слушаю, — сказал я.

— Суббота, — сказала она. — Кто дежурит? У меня на свадьбу собирается половина центра, включая обоих реаниматологов и половину хирургии, и я хочу быть уверена, что здание в этот день не останется без людей.

Я открыл ящик, достал лист и подал ей.

— Уже расписано, — сказал я. Старший дежурный, Скворцов, он не идёт, у него дочь поступает. Хирургия, Ерёменко и Панин, оба остаются. Реанимация, Гаврилов, я с ним говорил. Приёмное на полном составе, лаборатория дежурная. Из ушедших на связи я, Величко и Тарасов. Если будет вызов — двадцать минут и мы на месте. Ресторан в четырёх километрах.

Кобрук прочитала лист и подняла брови.

— Ты расписал это неделю назад? — спросила она.

— В понедельник, — сказал я.

— Илья, — сказала она, — знаешь, что меня в тебе всегда бесило? Ты всё делаешь заранее и потом молчишь об этом.

Она сложила лист вдвое и повернулась к Шаповалову.

— А ты? Готов к выходным?

— К чему я должен быть готов? — спросил Шаповалов.

— К тому, что там будут танцы, — сказала она.

— Анна Витальевна, — сказал Шаповалов и надел очки, чтобы посмотреть последний снимок. — Я спляшу так, что молодые позавидуют. Алёна три года ждала повода, я ей обещал ещё на Новый год.

— А Мишку берёте? — спросила она.

— Берём, — сказал Шаповалов. — Ему десять, он уже спрашивает, будет ли там нормальная еда или одни салаты. Ответ на этот вопрос, кстати, у нас никто не знает.

Он снял очки и пошёл к двери.

— В четырнадцать тридцать, — сказал он мне. — Я до этого посмотрю его тоже, отдельно. Хочу пощупать своими руками, где у неё верхний край.

Барон фон Штальберг ворвался ко мне в одиннадцать, я услышал его ещё из коридора.

— Илья Григорьевич! Вы на месте? Прекрасно, потому что мне нужно ровно две минуты и ваш кабинет.

Ульрих фон Штальберг за эти годы совершенно не изменился. Он оставался громким, стремительным, безупречно одетым человеком, который раз в квартал приезжал в Центр, построенный на его деньги, и вёл себя в нём как в собственной гостиной.

За ним двое внесли в кабинет ящик.

Ящик был высотой мне по грудь и шириной в письменный стол, из светлого дерева, с латунными углами и с транспортировочной обрешёткой.

— Что это? — спросил я.

— Подарок, — сказал барон. — Молодым. От меня.

— У них однокомнатная квартира, — сказал я.

— Значит, будут искать двухкомнатную, — сказал барон, — Это венские напольные часы, тысяча восемьсот семьдесят четвёртый год, с боем, лунным календарём и с оригинальным механизмом, который я велел не трогать. Их выставляли на аукционе в марте.

— За сколько? — спросил я.

— Не ваше дело, — сказал фон Штальберг с достоинством. — Дарёному коню, как говорится.

Он оглядел кабинет и показал на угол за шкафом.

— Пусть постоят здесь до субботы, — сказал он. — У меня дома их найдёт Альберт и обязательно что-нибудь спросит, а я не хочу объяснять сыну, почему я дарю часы за такие деньги медсестре и хирургу, с которыми он знаком поверхностно.

— Она не медсестра, — сказал я. — Она Целитель второго класса.

— Тем более, — сказал барон.

Ящик поставили в угол, накрыли чехлом, барон уехал, попросив передать, что в субботу он будет с супругой и что танцевать он не станет ни при каких обстоятельствах.

Грач вошёл через десять минут после его отъезда, это было в его манере, он всегда пропускал вперёд шумных.

Денис за три года раздался в плечах и перестал сутулиться. Он выглядел совершенно здоровым, что после той истории с аммиаком казалось мне отдельным маленьким чудом, ходил он без папки, потому что нужное держал в голове.

— По Владивостоку, — сказал он с порога. — Я посмотрел плёнки в шесть утра. Стенка внутренней сонной у меня выходит семьдесят на тридцать в пользу того, что она врастает глубже адвентиции. Готовьте шунт.

— Шаповалов сказал то же самое, — сказал я. — Только словами «мне это не нравится».

— Слова не считаются, — сказал Грач.

Он подошёл к негатоскопу, посмотрел на снимки и добавил:

— И ещё. У неё есть второй питающий сосуд снизу, из щитошейного ствола, его на ангиографии описали как незначимый. Он не незначимый. Он даст вам кровь в самый неудобный момент.

— Понял, — сказал я. — Скажу Шаповалову.

— Я уже сказал, — сказал Грач.

Грач сел на стул напротив стола.

— Вопрос по субботе, — сказал он. — Ты идёшь?

— Я не хочу идти, — сказал Грач. — Формулирую честно, чтобы ты не подумал лишнего. Там будет сто человек в закрытом помещении, громкая музыка, разговоры без содержания и еда, которую подают через полтора часа после того, как ты сел за стол. Каждый пункт из перечисленного я переношу плохо. Всё вместе я переношу очень плохо.

— И? — спросил я.

— И я иду, — сказал он. — Костюм у меня есть, подарок я сделаю деньгами, потому что деньги, это единственный подарок, который не создаёт получателю проблему хранения. Сяду с краю, ближе к выходу, и выйду два или три раза подышать. Лену я предупредил заранее, она сказала: «Денис, ты вообще приходи в наушниках, если тебе так легче».

— Она права, — сказал я.

— Она права, — согласился Грач. — Но в наушниках я не приду. Это будет невежливо, — он помолчал. — Величко работает со мной четвёртый год. Мы с ним разбирали сто девяносто три случая. Из них в семи он оказался прав. А я нет. И в двух из этих семи он оказался прав в ситуации, где я был уверен на девяносто процентов. Такие люди у меня в жизни не каждый год. Поэтому я приду и досижу до конца.