Лекарь Империи 20 (СИ) - Лиманский Александр

— Двуногий, — сказал Фырк, и голос в моей голове звучал сипло. — Старейшина. Он жив. Мозг цел, структуры не повреждены, нейроны проводят, синаптические щели в порядке. Но Искра…

Фырк не успел договорить — тело Демидова под моими руками дёрнулось. Не так дёргается тело в судорогах — плавнее, мощнее, как будто по нему от затылка к пяткам прошла одна большая волна сокращения. Спина Демидова выгнулась, и его затылок упёрся в паркет, а грудная клетка поднялась вверх, и в районе его головы, прямо над лицом, вспыхнуло свечение.

Мутно-серое, плотное, как зимний туман. Свечение ширилось, уплотнялось, обволакивая голову Демидова, за ней плечи, за ними грудь.

Фырка вышвырнуло из тела Архивариуса так, как вылетает пробка из бутылки: стремительно, по прямой, с тонким визгом, больше похожим на свист. Он материализовался в полет, пролетел и ударился мне в ботинок. Я нагнулся и подхватил его.

Фырк в моей ладони мелко тряс головой, как после контузии. Глаза у него были ошалевшие.

— Двуногий… ловушка… внутри ловушка… Он заранее…

Серебряный, стоявший в метре от Демидова, вдруг зашипел и отдёрнул руки. На ладонях у Магистра, в тех местах, которыми он секунду назад удерживал ментальный блок на Архивариусе, вздулись ярко-красные пятна — термический ожог первой степени.

— Назад! — рявкнул Серебряный оперативнику и остальным. — Все назад! Стазис!

Оперативник отскочил от тела Демидова. Серый кокон свечения над Архивариусом сомкнулся полностью, и теперь Демидов лежал внутри непрозрачной серой капсулы, через которую не было видно ни лица, ни тела. Кокон пульсировал медленно и ровно, и от его поверхности шёл жар, ощутимый с расстояния в полтора метра.

Серебряный стоял, прижимая обожжённые ладони к бёдрам, и смотрел на кокон с выражением хирурга, у которого на столе только что остановилось сердце пациента.

— Защитный стазис, — произнёс он глухо. — Он заложил его заранее. Как последний предохранитель. Если Искра падает ниже критического порога — тело блокируется изнутри. Я читал о таких техниках в архивах Канцелярии. Никогда не видел в реальности.

Орёл на кресле сердито клекотнул, дёрнув головой. Черепаха, стоявшая рядом с куницей, издала низкий, утробный звук — не рычание, скорее фырканье, как будто тысячелетнее создание выразило примерно ту же степень раздражения, которую Фырк выражал словами «ну ты и козёл».

Куница спрыгнула с того места, где стояла, прошла мимо Серебряного, мимо оперативников, и подошла ко мне.

Она шла по паркету, и коготки её лап не издавали ни звука. Серебряные искры пробегали по тёмному меху, и голубовато-белое пятно на горле пульсировало в такт с чем-то, чего я не мог определить, — то ли с её дыханием, то ли с ритмом, который лежал за пределами моего восприятия.

Серебряный и оперативник отступили. Они сделали это одновременно просто раздвинулись, освобождая куницe проход. Магистр Канцелярии Императора, лучший менталист Империи, человек, который полчаса назад командовал операцией по захвату опаснейшего преступника, — этот человек посторонился перед существом размером с крупную кошку. И правильно сделал, потому что от куницы исходило давление, от которого ныли зубы и слегка плыло в глазах.

Куница остановилась передо мной.

Я всё ещё стоял на коленях — так и не поднялся после осмотра Демидова. Мокрый, дрожащий Фырк сидел у меня в ладони. Рубашка на мне была расстёгнута, бабочка потерялась где-то во время боя. Я выглядел, вероятно, как человек, которого пропустили через центрифугу, а потом забыли вынуть.

Куница села. Аккуратно сложила передние лапки одну на другую, как складывают руки дипломаты перед началом переговоров. Длинный пушистый хвост обернулся вокруг задних лап.

— Стазис, — произнёс мысленный голос куницы, и в нём зазвучала лёгкая, насмешливая нота. — Всё вышло ровно так, как я и предполагал. Трус до самого конца.

Куница смотрела на меня. Серебристые глаза с древним интеллектом были на уровне моих глаз, потому что я стоял на коленях, а она сидела на задних лапах, и между нами было расстояние вытянутой руки.

Я молчал, потому что не знал, что говорить существу, которое тремя движениями нейтрализовало самого опасного преступника Империи, — существу, при виде которого мой трёхсотлетний Фырк забился мне под воротник и попросился в укрытие.

— Ну здравствуй, Илья Разумовский, — сказала куница, и в её мысленном голосе зазвенела нотка, похожая на улыбку. — Человек с кровью Лукумонов. Я — Альдо. Глава Совета Старейшин. Нам, кажется, давно пора было поговорить.

Глава 7

Я поднялся с колен. В правом колене хрустнуло так, словно я не двадцатилетний мужчина, а шестидесятилетний ревматик, которому забыли назначить хондропротекторы. Фырк перебрался из моей ладони обратно на плечо и вцепился коготками в ткань рубашки.

Альдо ждал. Куница сидела на задних лапах с той безупречной терпеливостью, с которой ждут существа, прожившие столько, что понятие спешки потеряло для них биологический смысл.

— Здравствуйте, — сказал я, и собственный голос показался мне хриплым и чужим. — Простите, что не представляюсь. Вы, судя по всему, знаете обо мне больше, чем я сам.

На спинке кресла встрепенулся орёл. Он переступил когтями по кожаной обивке, оставляя в ней длинные, параллельные борозды, и повернул ко мне массивную голову. Жёлтые глаза с вертикальными зрачками смотрели на меня с выражением, которое я безошибочно прочитал: скука и раздражение в пропорции примерно семь к трём.

— Мы тратим время, Альдо, — раздался в моей голове второй незнакомый голос, и этот голос был совсем другим. Если Альдо звучал мелодично, как скрипка, то орёл — как удар молотка по наковальне: коротко, жёстко, с лязгающим послезвучием. — Люди сами породили эту грязь, — орёл качнул головой в сторону серого кокона, в котором лежал Демидов, — пусть сами в ней и копошатся. Уведи Лукумона, скажи ему, что нужно, и закончим с этим.

— Угомонись, Люмьер.

В моей голове зазвучал третий голос — черепахи, — и он отличался от двух предыдущих так, как отличается домашний пирог от ресторанного блюда: тёплый, чуть ворчливый, с мягкими интонациями. Черепаха медленно повернула тяжёлую голову в мою сторону, и мутно-зелёные глаза посмотрели на меня из-под морщинистых век.

— Мальчик сделал всё, что мог, — произнесла она с неожиданным теплом в голосе, от которого захотелось закутаться, как в одеяло. — У него доброе сердце, хоть кровь и беспокойная.

Мальчик. Тысячелетнее создание назвало меня мальчиком. Я покосился на Фырка, и бурундук едва заметно пожал плечами — этот жест он перенял у меня.

— Двуногий, — шепнул Фырк мне в ухо, — Люмьер — это Орёл. Хорста — Черепаха. Не перепутай. И ради всего святого, не спорь с Люмьером. Он однажды разнёс дворец курфюрста Саксонского за неудачный комплимент. Я слышал от других духов об этом.

Я мысленно отметил: Люмьер — гордый, резкий орёл. Хорста — добродушная черепаха-матрона. Альдо — куница-политик. Три члена Совета Старейшин, каждый из которых был старше любой человеческой институции на этом континенте.

— Благодарю за помощь в задержании.

Голос Серебряного прозвучал за моей спиной, и я обернулся. Магистр Канцелярии стоял, выпрямившись, с обожжёнными ладонями, прижатыми к бёдрам. Грим окончательно потёк, и под ним проступило настоящее лицо Серебряного — острое, сухое, с глубокими морщинами вокруг рта. Шок прошёл, и профессионал в нём снова взял управление.

— Канцелярия Его Величества признательна Совету, — продолжил он ровным, официальным тоном, обращаясь к Альдо. — Полагаю, нам стоит обсудить дальнейшее сотрудничество в удобное для вас время и в удобном формате.

Люмьер повернул голову к Серебряному.

Орёл смотрел на Магистра Канцелярии секунды три, и за эти три секунды температура в моём восприятии упала градусов на пять, хотя термометр, вероятно, не шелохнулся бы. Это было ментальное давление, направленное, как луч прожектора, на одного человека.