Лекарь Империи 24 (СИ) - Лиманский Александр

К девяти вечера штаб опустел, и опустел он с обеих сторон стола.

Двойка второй волны ушла в зону с вечерней колонной: последнее, что я видел, была спина Семёна в горчичном комбинезоне, подогнанном моими руками, и кофры Зиновьевой, которые грузили в фургон, как грузят снаряды.

Академический остров рассосался по домам, вернее, по служебным квартирам, ночевать в чистых постелях. Штабные офицеры сменились на ночную смену, притихшую и малолюдную.

Грач ещё засветло реквизировал себе глухой кабинет рядом с залом, перевесил туда свою карту с магнитами, перетаскал короба с первичкой и заперся, попросив входить только с новыми данными или с едой. За длинным столом остались мы с Леной, две чашки и гора бумаги.

Лена принесла кофе с поста связи, настоящий, откуда-то добытый, поставила передо мной и села напротив, и по тому, как она держала свою чашку, обеими ладонями, грея руки в летний вечер, я понял, что разговор будет.

— Илья Григорьевич. Можно не по работе? — она смотрела в кофе. — Хотя нет, вру. По работе, только я не знаю, как это записать в журнал.

— Говори как есть.

— Город фонит странно, — она подняла глаза. — Я с самого прилёта чувствую и всё проверяю себя, думала, устала, накрутила. Не накрутила. Здесь тихо, Илья Григорьевич. Не ушами тихо. Я же всех живых чувствую, фоном, как печку через стену: где-то теплее, где-то холоднее, но всегда есть. А тут местами как будто… выключили. Иду по коридору мимо окна, за окном город на десять миллионов, а фон от него, как от посёлка. Я не понимаю, что это значит, и пугать никого не хочу. Просто вы должны знать, что камертон звенит.

Я не стал говорить ей «показалось». Во-первых, биокинетику её класса не кажется. Во-вторых, я помнил формулу Серебряного, сказанную в лифте: где-то выкашивает улицами, где-то чисто, и «тихий» город Лены ложился на эту формулу нехорошим боком, которого я пока не видел целиком.

— Записывай, — сказал я. — В журнал, своими словами, с датой и временем. Камертоны в этом деле могут оказаться точнее лабораторий.

Она кивнула и, кажется, выдохнула: её услышали.

Про вечер у меня была ещё одна заноза, личная. Обещанный сеанс с Муромом не состоялся: дежурный офицер связи на мой вопрос вытянулся и доложил, что оба ретранслятора Канцелярии переведены на обеспечение красной зоны до особого распоряжения, окно связи перенесено, о новом времени сообщат.

Я выслушал, кивнул и не стал устраивать разнос, потому что разнос канала не освобождал, зона же была важнее моей тоски, это я понимал даже сквозь тоску. Но про себя отметил: Серебряный, где твоё «сегодня вечером»?

Слово было дадено при свидетелях, магистр. Я тебе его припомню при ближайшей ревизии наших с тобой счетов, список и так уже длинный.

Ночью пришёл первый пакет данных из зоны, и мы разбирали его до половины второго.

Зиновьева развернула лабораторию за четыре часа и уже гнала первые серии: её цифры, в отличие от местных, сходились друг с другом, и по ним четыре почерка проступали ещё жёстче, чем по клинике. Семён отработал свой первый урок у Грача: приёмный журнал за первые сутки ушёл в штаб пакетами, постранично, с пометками на полях, и почерк пометок был твёрже, чем я ожидал от человека, впервые вставшего посреди этого манежа.

За полночь из своего кабинета вышел Грач. Он вынес карту, повесил её рядом со штабной и молча ткнул карандашом в границы, которые провёл за вечер: кластеры легли на город с точностью до кварталов, и границы эти шли не по розе ветров, не по водозаборам, не по линиям метро, а по границам жилых массивов, ровно, как по линейке, и от этой ровности у меня на загривке шевелились волосы, потому что природа линейкой не пользуется.

Уже уходя обратно, с папкой под мышкой, он остановился в дверях и сказал, сухо, между делом, как сообщают о смене погоды:

— Илья. Я переспросил у местных про персонал первых суток. Тех, кто работал без защиты, пока комплекты не подвезли. Получил списки, сверил с журналом заболевших. Ответ не сходится с ожидаемой статистикой заражения. Не понимаю, в какую сторону думать. Отложил пока.

И дверь за ним закрылась. Ни цифр, ни в какую сторону не сходится, ни версии. Грач отбрасывал на обочину то, что не встраивалось в текущую задачу, я знал за ним эту манеру и обычно её ценил: она держала его голову чистой. Я покрутил услышанное так и этак, не нашёл, куда приложить, и отложил туда же, куда откладывал он.

Лена ушла спать в третьем часу, по моему прямому приказу. Я остался один за длинным столом, под гудение вентиляции, с двумя картами, магнитами и остывшим кофе, и Фырк спал у меня на плече, вернее, делал вид: уши его стояли торчком.

Вызов пришёл в четыре двадцать, вне всякого расписания, и по одному этому я знал всё ещё до экрана.

Лампа горела красным. Я ударил по клавише, экран собрался, и на меня посмотрел Тарасов: без шлема, в чистом модуле, лицо серое, отпечатки маски на скулах, глаза красные, как после суток на ветру.

— Командир. Иван тяжелеет.

— Картина.

— Неправильная картина. — Тарасов уже шёл, камера прыгала: он на ходу натягивал шлем, и голос сел в мембрану. — Он лёгочный, ты помнишь, мы его на кислороде держали, сатурация стояла восемьдесят пять, стабильно. Два часа назад сатурация пошла вверх. Сама, командир, до девяноста четырёх, я обрадовался, дурак старый. А час назад он перестал мочиться. Совсем. Катетер сухой, мочевой пустой на пальпации. Отёки поползли, сознание плывёт, и дыхание теперь глубокое, редкое, машинное. Я такое дыхание знаю, командир.

— Куссмауль, — холод прошёл у меня по рукам до кончиков пальцев. — Он в ацидозе. Лёгкие его отпустило, Глеб. Она бросила лёгкие и взялась за почки.

— Она — это кто, командир?

— Работаем. — Отвечать на этот вопрос я был не готов, тем более что ответа не было. — Кровь брали?

— Только что, местный анализатор. — Тарасов уже стоял над койкой, и камера смотрела вниз, на маленькое отёчное лицо с закрытыми глазами, на зайца, съехавшего к краю. — Калий семь и одна, командир. Мочевина за сорок. Креатинин зашкалил прибор.

Семь и одна. У семилетнего. Сердце на таком калии останавливается без предупреждения, посреди любого вдоха.

— Монитор на него, полный. Кальций глюконат в вену, медленно, под ЭКГ, прямо сейчас, это защита сердца, это первое. — Я говорил размеренно, врубая тот самый регистр, которым веду интернов на первой остановке. — Дальше глюкоза с инсулином по весу, загоняем калий в клетки, выигрываем часы. Соду готовь. Диализ в зоне есть хоть какой-нибудь?

— Один аппарат на манеж, занят, очередь… — динамик хрустнул, голос Тарасова порвался на слоги, — … зубцы… видишь?..

— Глеб, повтори, не слышу!

— … Т острые… по всем отведениям!..

Картинка встала: рука Тарасова в двойной перчатке над худой детской грудью в датчиках, и поверх этого кадра пошли серые квадраты помех. Я сидел перед мёртвым экраном, сжав край стола так, что побелели пальцы, и орал в микрофон команду, которую там никто не слышал, и в эти секунды я узнал про свой новый метод всё, что требовалось знать: по проводу нельзя пропальпировать живот, по проводу нельзя перехватить шприц, по проводу нельзя даже умереть рядом.

Связь вернулась через четыре минуты. За эти четыре минуты я прожил примерно год.

— … штаб, слышите меня? Командир! — Голос Тарасова ворвался вместе с картинкой. — Проскочили. Кальций успел, зубцы сели. Первая проба, похоже, шла с гемолизом, Зиновьева перегнала кровь на своём анализаторе: шесть и четыре, уже не смертник, капаем глюкозу с инсулином. Аппарат нам местные отдают через час, снимают с… неважно, с кого снимают, договорился. Слышишь меня, командир? Проскочили.

Я разжал руки. Край стола отпечатался в ладонях двумя ровными полосами.

— Слышу, — сказал я. — Хорошая работа, Глеб.

Тарасов не ответил. Камера его шлема поехала вниз и вбок: он сел, судя по ракурсу, прямо на пол подсобки, спиной к стеллажу, и стянул шлем, нарушив мою инструкцию, на что я не сказал ни слова, потому что модуль был чистый, а человеку было надо. Он сидел на полу, запрокинув голову, седой, мокрый, шестидесятилетний, и дышал, и молчал в камеру, и я молчал вместе с ним из своего бункера, и это было единственное, что я мог разделить с ним по проводу честно и без потерь: молчание.