Лесной Дозор 4 (СИ) - Вольт Александр

— Я могу лечить. Ты же заметила, что мои синяки на шее, — я оттянул ворот свитера, демонстрируя покрытую щетиной кожу, — исчезли очень быстро. Хрипота ушла. Для таких увечий они прошли слишком быстро, не так ли? А то, что я хожу без костыля и бегаю, как молодой сайгак, тебя не удивляет? Сколько времени прошло с того момента, как я встал на ноги после ужасной травмы? Две недели? Три? Непропорционально мало, чтобы я позволил себе рысачить по тайге без костыля, даже не хромая. Хочешь покажу ногу? — я наклонился, не дождавшись ответа, и рывком задрал штанину вместе с подштанниками, демонстрируя голень, на которой после дичайшей травмы остались только гладкие шрамы, которым навскидку можно было бы дать несколько лет. — Смотри, — я поднял глаза. — Похоже на шрамы от раны, которой от силы три недели, а?

— Нет, — сдавлено ответила она.

Она эту ногу две недели выхаживала. Промывала, бинтовала, шину ладила и сама же считала, сколько мне лежать пластом. Такому свидетелю доказывать ничего не требовалось. Она глядела на гладкие рубцы и явно прекрасно понимала, что вместо него там должны были быть уродливые и припухшие куски плоти.

— Я вижу намерения животных. Могу сказать как они настроены к нам с большого расстояния: доброжелательно, нейтрально или враждебно. Я понимаю животных, и они понимают меня. Но то, что Миша тогда пошел с тобой не значит, что я могу ими повелевать. Мы просто… друзья, — подобрал я самое верное слово, потому что Миша действительно был для меня другом. И, к слову, мне надо было бы к нему как можно быстрее вернуться, чтобы наложить исцеление.

— А реликт? Как ты… как это возможно?

— Это моя особая сила. Я на пять минут становлюсь невероятно быстрым, сильным и ловким. Ты сама это видела, когда мы дрались с У-уком. Видела, как я прыгал, как я боролся с ним вместе с другими животными. Правда платой за это становится невероятная усталость организма на следующие несколько часов. И да, я пробил Когтерезу череп ударом кулака. Это ужасно, но у нас не было выбора.

Несколько секунды мы молчали.

— Послушай, — обратился я к ней, начав внутренне переживать за шатуна, — мне надо проверить Мишу. Хочешь — пошли со мной, я покажу тебе как лечу, чтобы подтвердить слово делом.

— Лечить? От чего? — она на секунду задумалась и лицо ее исказилось. — Только не говори…

— Он заболел тем же, чем болел тот реликт. Не знаю как конкретно, но, наверное, или нализался крови, измызгавшись, или в слюну вляпался, там уже поди разбери. Фактически это бешенство, но прогрессирует оно в организме значительно быстрее. Мне с волками мрака и другими реликтами по мою сторону пришлось объединить усилия, чтобы найти его и усмирить, чтобы затем связать и наложить исцеление. Я не знал поможет ли это, но… к счастью, помогло. Одна загвоздка — зараза все еще в его крови и никуда не делась. Просто крепко спит и в ближайшее время обязана проснуться, так что мы должны торопиться.

Я не стал ей рассказывать, как он выл и просил меня уходить, как мы вязали его впятером и как я оплакивал его на снегу у собственного крыльца. Такое пересказывать нельзя, такое надо просто пережить, но не до сентиментов было мне в данный момент.

— И ты все это время сидишь тут и со мной лясы точишь вместо того, чтобы проверять как он там⁈ — подскочила эльфийка на месте. — Собирайся немедленно, я с тобой!

Вот же ж… Остроухая! Только что грозилась язык откусить, если ответов не будет, а как услышала про больного медведя, так сама меня из-за стола гонит.

Я тоже встал с места.

— Это все вопросы, на которые ты хотела услышать ответ?

— Нет, но раз ты говоришь, что медведь болен и ему нужна твоя помощь, то это первостепенно! Заодно покажешь, как ты «магией», — она пальцами обозначила кавычки, — владеешь.

Собиралась она так, что я едва успевал следить за руками.

Наира сгребла с крючка куртку и накинула ее прямо поверх домашней майки, даже не подумав переодеться. Штаны на ней остались тонкие, в которых она укладывалась спать и встретила меня, зевая, у порога. Ноги эльфийка сунула в ботинки на босу ногу, шнурки затянула через две дырки и рванула к оружейному шкафу, где рывком отворила дверцу, сняла винтовку и небрежно закинула через плечо.

— Ты бы оделась по-человечески, — сказал я, выходя в коридор, принимаясь одеваться. — На улице за двадцать. Пока долетим, застудишься к чертям собачьим, а мне потом тебя выхаживать. У меня нынче и без того полон лес больных.

— Некогда, — отрезала она, застегивая молнию до подбородка. — Ты сам сказал, что ему нужна помощь. Так чего мы стоим? И вообще, я тебя выхаживала, и ты меня понянчишь, не раскиснешь.

— Термобелье хотя бы натяни. Две минуты делов.

— Егор.

Она глянула на меня так, что я понял: спорить бесполезно. Ну и ладно. Насильно на девку штаны натягивать я не собирался, а время и вправду поджимало. Я только сдернул с вешалки ее шарф и сунул ей в руки, покуда она возилась с ботинком, который упрямо не поддавался шнуровке.

— Хоть горло замотай, снайпер.

Шарф она взяла. И даже намотала, что я счел маленькой победой.

Дите мы оставили спать у печи. У-ук на всю нашу возню даже ухом не повел, только перевернулся на другой бок и засопел громче. Наира на секунду задержалась над ним, поправила покрывало, проверила заслонку у печки и только после этого шагнула к выходу.

Упор, поворот, лязг.

Мы выскочили наружу друг за другом, толкнули дверь и, едва не падая на скользких ступенях, скоро спустились.

Доски стояли у крыльца рядышком, ее и моя. Мы вскочили на них почти одновременно. Турбины взвыли, поднимая пластик над сугробом.

— Держись за мной, — бросил я через плечо. — Пойдем поверху, вдоль оврага. Так короче.

Летели мы ходко. Луна стояла высокая, чистая, и снежная равнина под нами отливала синим, как в редкие январские ночи, когда в тайге видно не хуже, чем днем.

Я поглядывал на нее краем глаза. Эльфийка шла чуть позади и правее. Мороз однозначно лез ей под воротник, под майку и ботинки, выхолаживая все до основания. Я знал это точно, потому что сам такое проходил. И знал, что она не скажет ни слова.

Своих не бросают. Даже если свой весит полтонны и ходит на четырех лапах. Он же пошел ее оберегать, когда я попросил и, видимо, Наира чувствовала некоторое обязательство перед шатуном, и поэтому сорвалась так резво.

Знакомая бетонная коробка вынырнула из темноты, подсвеченная тусклой дежурной лампой над крыльцом. Турели на периметре стояли молча, стволами к Разлому.

Я сбросил тягу, спрыгнул с доски и, не глуша ее, сразу двинулся в обход бункера. Наира соскочила следом, придерживая винтовку.

— Куда?

— За дом. Он там устроился, под елью.

Мы обогнули серую стену. Снег с этой стороны лежал нетронутый, только моя вчерашняя тропка вела к поленнице да к дровяному навесу. Я замедлил шаг, вслушиваясь.

Тайга молчала. Ни хруста, ни сопения, ни тяжелых шагов. Ничего.

А ведь я должен был услышать его еще от крыльца. Такая туша во сне сопит на пол-леса. А если и не спит, то должен был бы ворчать чего-нибудь и как-то себя развлекать. Но вместо этого стояла тишина, и от этой тишины у меня внутри все смерзалось в ледяной ком.

Я поднял руку, останавливая Наиру, и пошел дальше один, ступая мягко, с пятки на носок.

С момента последнего применения исцеления прошло больше, чем шесть часов. Я гнал по этому лесу как мог, торопился, но между делом успел и супу похлебать, и в тоннель залезть, и с эльфом на пне посидеть, и с девкой на кухне лясы поточить, а зараза в мишке все это время только и делала, что ждала, когда сможет вырваться из клетки.

Старый ты дурень, Павлодмитрич. Потратил бы пять минут на обратном пути и не серчал бы сам на себя сейчас, да не занимался самоедством.

Вот правду говорят, век живи, век учись, а все равно дураком помрешь, ей-богу.

Раскидистая ель выступила из темноты. Под ее широким шатром белело утоптанное лежбище, аккуратное, вымощенное сухими лапами, как он и настелил себе накануне.