Император Пограничья 21 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич

Значит, кто-то готовил это заранее — месяцами, если не годами, тайно, под носом у гарнизона, исповедующего доктрину технологической скверны. Значит, не все члены Ордена поддерживали это начинание, иначе Конрад использовал бы технологии против меня ещё в решающем сражении. Значит, перемены произошли со смертью Гранд-командора. Не сложно было предположить, что именно маршал, как человек возглавивший Орден, стоял за резкой сменой курса.

Нужно было отдать фон Ланцбергу должное — он сыграл великолепно. Скорее всего, лучше, чем планировал изначально, потому что вряд ли он мог предугадать смерть своего шефа. Однако Дитрих не растерялся и адаптировался к происходящему.

Разбирая произошедшее, я пришёл к выводу, который мне не понравился, однако отвергать его было бессмысленно. Фон Ланцберг тянул время не только в ожидании ливонского корпуса. Он ждал, чтобы стена треснула. Ему нужно было, чтобы рыцари это увидели, чтобы поняли: магия не держит, накопители кончаются, людей не хватает. И только после этого запуск генераторов становился для гарнизона не ересью, а спасением. Каждый час обороны был частью этой режиссуры. Пока стена держалась — ортодоксы могли говорить, что доктрина работает. Когда она рухнула, маршал явил им альтернативу, и возразить было нечего. Умно. Чертовски умно.

Заодно это давало возможность подпустить армию поближе и встретить её орудийным огнём в упор. И если бы не наши маги, хорошо тренированные, прошедшие сквозь не одно сражение, этот план тоже бы сработал.

Правило, усвоенное в первой жизни ценой нескольких горьких уроков: не считай врага побеждённым, пока он дышит. И второе, усвоенное чуть позже: изменившаяся ситуация — не катастрофа и не конец. Новые условия, и только.

Теперь передо мной стоял Бастион с ожившими маготехническими системами, а за спиной — ливонский корпус в одном дне марша. Две задачи, каждая из которых в одиночку была бы решаемой, а вместе создавали уравнение с несколькими неизвестными.

Решать нужно было быстро.

За пределами шатра небо начинало светлеть. Виднелась серая полоса на востоке, которая появляется за час до рассвета и означает, что ночи больше нет, а день ещё не наступил. Лагерь жил тихим, усталым движением: где-то переговаривались часовые, где-то тащили носилки с ранеными, где-то гудел котёл полевой кухни. Армия зализывала раны и не знала, что делать дальше. Это было моей задачей — знать за неё.

Посыльный появился в дверях шатра, когда я уже поднялся, чтобы размяться.

— Ваша Светлость, с передового поста докладывают, — произнёс он, и в голосе его звучала осторожность человека, который сообщает вещи, не вполне понимая, как отреагируют на сказанное. — Из Бастиона под покровом ночи вышел одиночный рыцарь. Наши его задержали. Говорит, что хочет поговорить с командующим.

Я опустил взгляд на карту и некоторое время смотрел на неё, не видя.

— Ведите его сюда, — сказал я наконец.

Глава 6

Рейнхольд сидел на каменном полу кельи, привалившись спиной к стене, и смотрел в потолок.

Двое охранников стояли за дверь. Он слышал редкие короткие фразы через толстое дерево: люди переговаривались вполголоса, явно скучая. Капитан не обращал на них внимания. В голове у него крутилось одно и то же, по кругу, с упорством мельничного жёрнова: восемь человек. Восемь из шестисот решились сказать вслух, что маршал переступил черту. Остальные пятьсот девяносто два засунули языки в задницу и опустили глаза.

Хуже всего было то, что среди молчавших стояли комтуры. Зиглер, перехвативший его руку с видом человека, выполняющего рутинную работу. Гольшанский, молча вставший между ним и столом. Фон Зиверт, произнёсший что-то о логике и богословии, как будто речь шла о выборе маршрута, а не о том, что маршал только что включил машины, уничтожения которых Гранд-Командор клялся добиться до последнего болта.

Конрад умер всего три дня назад.

Рейнхольд провёл пальцем по рассечённой скуле — кожа ещё не сошлась, и прикосновение отозвалось тупой болью. Ту рану он получил у монастыря. Когда Гранд-Командора уже не было, а сам он всё ещё стоял на ногах и продолжал воевать, потому что не знал, что ещё делать.

Орден был мёртв. Не в этот вечер, не от снарядов армии Платонова — его убили изнутри, терпеливо и методично, за четыре года. Дитрих фон Ланцберг не воевал с Орденом: он терпеливо ждал, когда Конрад умрёт. А после превратил то, за что Гранд-Командор отдал жизнь, в расходный материал. Генераторы гудели где-то внизу, трубы дышали паром в ночное небо, и башенки методично крошили каменные заслоны Платонова. Победа. Торжество практичности.

Один из говорящих сообщил, что хочет отлить. Вскоре удаляющийся шум шагов стих.

Рейнхольд скрипнул зубами и поднялся.

Он знал, кто стоит за дверью. Успел разглядеть лицо, пока его вели по коридору.

Вальтер Шнайдер. Они пришли послушниками в один год, в один капитул, и Рейнхольд таскал его в тренировочный зал на рассвете, когда другие спали. Пятнадцать лет. Последние три расходились по службе: Шнайдер ушёл под Зиглера, Рейнхольд остался при Конраде. Этого по-прежнему было достаточно.

— Вальтер, — произнёс он негромко, приблизившись к двери.

За ней наступила тишина. Потом:

— Что?

— Выпусти меня.

Молчание длилось достаточно долго, чтобы стать самостоятельным ответом, прежде чем Шнайдер заговорил снова.

— Ты же понимаешь, что я не могу.

— Я не собираюсь мешать маршалу, — ровно сказал Рейнхольд. — Мне нужно только выйти. Потом я найду какой-нибудь заброшенный дом и буду там сидеть до конца осады. После уйду из Минска. Просто уйду, без шума и неприятностей.

— Когда Зиглер хватится, влетит мне, — после паузы произнёс Шнайдер.

— Комтуру сейчас не до тебя. Он занят генераторами. — Рейнхольд помолчал секунду. — Вальтер, варшавский рейд. Помнишь, чем это могло для тебя закончиться?

Долгое время за дверью было тихо.

— Помню, — глухо произнёс Шнайдер наконец.

— Тогда я не дал тебе попасть под трибунал. Сейчас прошу тебя только об одном: открыть дверь и забыть, что ты здесь стоял.

Ещё одна пауза. Потом что-то звякнуло.

Дверь открылась. Шнайдер стоял на пороге с ключом в руке и смотрел на Рейнхольда так, как смотрят на человека, которого жалеют, однако переубеждать которого уже бессмысленно.

— По лестнице вниз, направо, — тихо сказал он. — Дежурного там пока нет.

Рейнхольд коротко сжал плечо товарища и, не оборачиваясь, пошёл по коридору.

Никаких заброшенных зданий он искать не собирался.

В голове у него сидело чёткое, спокойное понимание того, что он делает и зачем. Дитрих фон Ланцберг перекроил Орден под собственную картину мира. Модернисты поставили эффективность на место веры и назвали это спасением. Если враги возьмут Бастион, это будет честным исходом войны. Если Дитрих его удержит, это будет предательством, оформленным под победу, и с каждым годом ортодоксов в гарнизоне будет всё меньше, пока последний из них не исчезнет тихо и без следа.

Так пускай Платонов со своей армией и Дитрих со своими машинами перебьют друг друга до последнего человека и отправятся к дьяволу, где им самое место. Капитан не знал, чем закончится штурм и выживет ли кто-нибудь из тех, кто сейчас стоит по обе стороны стен. Его это не занимало.

Он знал Бастион так, как знают его только послушники, которым нечем заняться после отбоя. Капитан исходил все уровни вдоль и поперёк ещё в четырнадцать лет, вместе с такими же, как он, — теми, кому надоедали молитвы и устав, и кто умел находить лазейки в любой системе. Большинство ходов за стены давно были известны командорам и охранялись, а некоторые замурованы. Один люк на восточном техническом уровне Рейнхольд нашёл сам, случайно, когда потерялся в разветвлении вентиляционных коридоров. Он был односторонним: открывался изнутри, снаружи замка не имел, и никакой таблички рядом не висело. Рейнхольд тогда запомнил место, как запоминают то, что может однажды пригодиться, и больше к нему не возвращался. До сегодняшней ночи.