Капля крови на бусине дзи - Чак Элла

Оберегая историю страны и крупицы знаний о прошлом, прочитав легенду, я сдала свиток в библиотеку. Ну как сдала, подкинула, чтобы никто не решил меня допрашивать: украла я его или нет, откуда он вообще взялся.

Наше с Юншэном детство прошло в деревне среди рапсовых полей, серых пасущихся коз, земляных дорог и тропинок совсем недалеко от бурлящих вод Янцзы с храмами-близнецами, выстроенными на скалах по обеим сторонам реки. Отправляясь к Янцзы за глиной, чтобы слепить из нее чайных божков и заработать пару монет, продавая изделия на рынке, я чувствовала связь с землей, по которой ступала босыми ногами.

И связь та была… нехорошей. Опасной. Острой. Ледяной и колючей, от чего я вздрагивала, будто шагаю не по теплому рапсу, а по ледяной глыбе с воткнутыми в нее иглами и битым стеклом, но и не ходить к Янцзы я не могла. Мне нужна была глина, а еще по необъяснимой причине меня тянуло в сторону реки, куда я бежала, не останавливаясь, через рапсовое поле, пугая серые стада пасущихся коз и золотистые стайки шмелей.

Эти места манили, но не волшебством пейзажей и гармонией умиротворения от стрекота тысяч сверчков перед закатом; меня тянуло в поле и к реке словно маньяка, решившего взглянуть на место совершенного им преступления.

Еще бы меня не считали странной. То с листьями чайных кустов болтаю, то глажу шубки шмелей, покрывших всю мою руку от кончиков пальцев до плеча, то как угорелая несусь сквозь поле, перепрыгивая через серых коз. В деревне меня считали слабой и больной (ведь знаки были), считая, что не зря отец постоянно лупит розгами и палкой «половину девочки», может, хоть выбьет половину всей ее дури!

День, когда моя трудная жизнь окончательно превратилась в одно сплошное несчастье, начался в библиотеке. Именно в той, куда я подбросила свиток и где меня знал каждый сотрудник.

Я уставилась на необычную фреску за стеклом – это был новый экспонат, пока сотрудница проверяла наличие нужных мне свитков и книг из перечня. Фреска походила на отпечаток человеческого тела, оставленный на золотой стене. Вместе с куском стены фреску поместили в раму, а на контурах изображения легко просматривался силуэт женщины с широкими рукавами платья на ее расставленных в стороны руках и торчащими во все стороны длинными локонами.

Будто неведомая сила впечатала женщину в стену, и тот отпечаток оставила душа несчастной, что покинула тело.

У меня похолодели руки, а по спине пробежался рой красных сверчков, от чего тело прошило судорогой, и служительница недовольно покосилась на «дерганую» и впечатлительную юную читательницу.

– Очень древняя реликвия, – продолжала она, перелистывая карточки вручную, – нашей библиотеке повезло, что госпожа Хэй даровала нам такой щедрый дар. Вон, читай! – ткнула она в табличку под фреской.

Надпись на табличке под экспонатом гласила: «Императорский дворец, 200 год нашей эры, неизвестное происхождение печати, возможно, выполненной в технике гунби [1]. Патронаж музейного комплекса древних изысканий и археологии под руководством династии Хэй».

– Это не техника гунби, – пробубнила я, протянув руку к недавно появившейся фреске.

– Руки прочь от стекла! – буркнула сотрудница. – Ты что, знаток древней живописи? Дочь госпожи Хэй привезла экспонат нам лично. Ее заключение оспаривать не смей! – Сотрудница оценила меня рыскающим взглядом, делая вывод, что мне далеко и до упомянутой госпожи Хэй из-за очевидно невысокого социального статуса, и до искусствоведа в силу юного возраста.

– Нужных тебе книг нет, девочка!

– Ни одной?

– Желтоволосый иностранец их не вернул до сих пор. Приходи через месяц. А лучше через полгода.

Иностранцам всегда была интересна культура нашей древней страны. Юншэн и тот восхищался приезжим желтоволосым преподавателем из университета, который вел лекции по международной политике. Брат частенько цитировал в своих ко мне письмах лектора, удивляясь начитанности лаовая [2].

Расстроенная, что мне не достались книги, я вернулась в деревенский дом и побежала в поле. По дороге заметила что-то странное: рой шмелей поднялся с золотых соцветий рапса и выстроился двойной спиралью. Юншэн назвал бы ее ДНК, а я называла лестницей в небо.

Но… для кого были эти ступеньки?

Кто собрался покинуть мир и отправиться к богам?

Резко обернувшись, я пыталась рассмотреть отчий дом. Мама, отец? После операции по удалению почки он часто и много болел, возможно, что-то с ним случилось, пока я выбирала книги?

Ноги понесли меня не в сторону дома, а в сторону небесной лестницы. Шмели никогда не боялись меня и не улетали, если я прикасалась к ним, а мне их теплые мягкие шкурки давали чувство успокоения и нежности, какой-то только нам понятной нужности друг другу.

Для всех они были букашками, какой была и я для своей семьи.

Стоит мне оказаться в центре спирали, и я узнаю точно – чья душа уходит в небо и почему шмели решили мне об этом сообщить. Оставался всего шаг, но сделать его я не могла, чувствуя, как по щекам капают слезы.

– Шэнь! – услышала я голос лучшего друга моего брата по имени Лян Фан.

Фан был еще только точкой на горизонте поля, и пока он не распугал шмелей, я сделала шаг сквозь расступившийся жужжащий строй.

Внутри воронки самый толстый и пушистый шмель с круглой мордочкой, так похожей на мордочку кота, опустился в центр моего лба.

– Маофэн [3]… – Я прикоснулась к шмелю. – Это ты?

Котошмель опустил голову, прижимаясь мордочкой к моему лбу, но новый крик Фана распугал насекомых, оставив меня заплаканную с поднятыми к небу руками.

– Шэнь! – Запыхавшийся Фан приблизился ко мне. Лицо его было белее риса, губы распахнуты. Он не знал, как сказать мне то, что навсегда изменит мою судьбу, – случилась трагедия, Шэнь… Мне очень жаль, но…

– Знаю. – Я обернулась к Фану, избавив его от необходимости сообщить мне дурную весть. – Мой брат. Он ушел по лестнице в небо. Юншэна… больше нет.

– И еще, – Фан сделал глубокий выдох, – божественной бусины дзи – тоже нет. Она исчезла.

Половинка бусины, о которой говорил Фан, появилась в нашей семье вместе с другими небесными артефактами, когда отец был на грани отчаяния. Он только что заплатил взнос за право родить второго ребенка, испытывал хроническую боль, лишившись почки, но был вынужден тяжело работать на земле, страдающей от засухи, и ковать мечи, которые отказывался продавать, считая их недостойными творениями.

Молясь богам, отец падал ниц, царапая кожу у себя на лбу. Он молился о дожде, о знаке, о напутствии – что ему делать и как прокормить семью. Соленые слезы и горячая кровь фермера напитывали землю вокруг пересохшей в тот год Янцзы. Боги услышали молитву и отправили ему свои дары: древний меч, половинку бусины дзи и чайные листья с алыми прожилками.

Вместо капель влаги в центр отцовского лба, прямо в его выбитую усердной молитвой рану, упала нефритовая бусина. Хорошо, что не задело лезвием гуань дао, рухнувшим рядом, лишь припорошило охапкой чайных листьев с алыми прожилками.

Бусина была черной половинкой, которой не хватало второй части. Ее покрывали символы древних иероглифов с алыми крапинками. Отец знал, что красные точки в бусине дзи говорят о содержании в камне железа, но только не в этом.

Бусина в руках отца сохранила капли крови.

Не зная, что делать, отец сунул ее в рот, чтобы смыть грязь и сразу же ощутил, что бусин стало две. Достав их, он понял, что бусина была всего лишь тайником – оболочкой для хранившегося внутри нее семечка.

Отец понял, что так выглядит семя чайного куста, вот только сажать их нужно свежими в подготовленный грунт, а не в шедшую трещинами землю, как сейчас.

Он подобрал меч гуань дао [4], собрал все до последнего листочка. Бусину и семечко чайного куста не выпускал изо рта, пока ковылял домой, держась за недавно прооперированный и еще не окончательно заживший бок.