Капля крови на бусине дзи - Чак Элла

– Не надо. – Брат закрыл меня своей спиной. – Ей страшно. Она еще маленькая.

– А ты нет! Ты становишься взрослым, сын. Ты – моя гордость и мое счастливое будущее!

Я знала, какой секрет таит старший брат и почему он грустит. Он мечтал не о фермерском труде, а об учебе в университете вместе с Фаном, чтобы поступить на службу в полицию.

Отец обдавал посуду кипятком и окроплял глиняные фигурки чайных божеств.

Стараясь не привлекать внимания, я подсунула к другим божкам Маофэна, чтобы ему тоже досталось немного чая.

Я никогда не просила для себя: ни еды, ни воды. Но мне казалось очень важным напоить Маофэна. Пусть он и был из глины, но любил меня и позволял обнимать его, в отличие от матери, которая винила себя, что родила второго ребенка, да еще не сына.

Отец обдавал кипятком всех чайных божеств, но только не слепленного мной Маофэна.

Кипяток убегал в прорези доски-чабань, когда отец разливал напиток из гайваньки, придерживая ее разгоряченные бока алым полотенцем чабу. Он игнорировал Маофэна, как игнорировал меня… Коснувшись влаги в уголках своих глаз, я перенесла слезы на глиняную шерстку божка, чтобы среди других он не был обделен влагой, как я была обделена любовью среди других детей.

Если я была частью природы, как река, гора или небо, то мой брат родился городом, небоскребом, мостом. Он любил инженерное дело, математику, химию и физику.

– Я не такой, как ты, отец, – хмурился Юншэн, – не фермер, не гончар, не кузнец. Земля не любит меня, она любит младшую сестру.

Никогда я не любила брата сильнее, чем в тот момент, когда он хвалил меня перед отцом.

Расплываясь от счастья в улыбке, я перевела взгляд на кипяток из родниковой воды, который снова достиг температуры в девяносто пять градусов, и тут что-то красное взмыло над обожженной свежим проливом заваркой. Что-то крошечное, словно искра от костра.

– Искорка, вон там! Вон их сколько!

Мама обернулась через плечо и быстро окинула стол взглядом.

Отец попросту отмахнулся:

– Жена, уведи отсюда дочь!

– Идем, Ан-Ан, – позвала меня мама молочным именем.

– Нет! – сопротивлялась я, схватив божка. – Если бы ты окропил божество-Маофэна, тоже увидел бы!

– А что, если она видит? – вступился брат, пока я упиралась.

– Если уж я не вижу. – Он почти уткнулся носом в чайник. – Пусть не придумывает, пока палкой не огрел!

– Вон они! Вон! – Я тыкала пальцем в потолок, под которым собралась уже целая горсть красных бликов.

– Младшая дочь, – мать потянула меня за руку, – прекрати. Скажи, что ты все придумала!

– Я правду сказала!

– Она врет! – Отец швырнул со злости отработанным жмыхом, не совладав с эмоциями. Если не было палки, мне прилетало подручными предметами. В этот раз теплыми чайными листочками, и я даже не расстроилась, зная, что Алая мантия слышит и видит меня. Она общается со мной, рисуя на листочках то, чего никогда не было.

– Перестань издеваться над ней! – вступился за меня Юншэн, подскакивая на ноги весь красный от злости, – я не стану фермером! Я окончу школу и поступлю учиться на полицейского в Народный университет общественной безопасности. Вместе с Лян Фаном. Его дед служит…

– Его дед, – перебил отец, – не твой! Его! Ты должен продолжить дело семьи Чжоу, а не Лян.

– Наука, отец, вот божество, в которое я верю. Если кто видит послания богов, то это Шэнь, а не я. У меня будет свое дело.

– Свое? – Отец словно не понимал, на каком диалекте говорит с ним сын. – Все твое – здесь, где семья и корни рода. Я против твоего решения! Что бы ты там ни выбрал – я против и благословления не даю! Так и знай! Без отцовского благословения не видать тебе удачи! Останешься попрошайкой на улице с протянутой рукой, а ни монеты на тебя не потрачу! Ни одной!

Не выдав ни одной эмоции, Юншэн ответил:

– Значит, я проживу и так. Без твоего благословения, но это будет мой выбор, а не твой. И запомни, – он посмотрел на меня, – узнаю, что ты продолжаешь бить Шэнь, я… – а после покосился в сторону кузницы, – научусь биться с гуань дао.

– Сию, ну что с тобой! Он наш сын! – разнервничалась мать. – Не говори такое! Не тебе его благословлять. – Она разрывалась между сыном и мужем. – Пусть это сделают боги!

– Только мне, – отец ударил кулаком по столу, – он мой сын и сделает, как я велю! Его жизнь в моих руках, а не в руках богов!

Я не слушала отца, прижимая к себе глиняную поделку, прячась за ней, как за единственным другом.

Отец повернулся, выхватил Маофэна и швырнул им об стену. Пушистый котошмель разлетелся на несколько кусочков. Я кричала и рыдала, словно отец оторвал голову моему домашнему котенку только за то, что его приласкала именно я.

Отец возвышался надо мной, пиная ногами остатки Маофэна, увлажненного моими слезами, и кричал:

– «Одна семья – один ребенок»! У меня был сын! Уже был! А тут… ты! Я продал все, что мог. Пожертвовал почкой и своим здоровьем. Заплатил восемь годовых окладов за тебя, за твою жизнь. Ты должна быть благодарной! Слушайся и молчи! Ничего ты не видишь! Ничего. Ты сама – ничто. Ты – пустое место!

Он хотел кричать на Юншэна, но не мог. Для битья всегда была под рукой «половина девочки», только в тот раз брат выдернул прут из рук отца, которым он успел рассечь мне кожу в кровь, и переломил орудие.

В тот день семья разделилась надвое.

Где-то там родители, а по другую сторону мы с Юншэном. После смерти брата семья продолжит сокращаться, пока я не останусь одна.

Только я.

Маофэн.

И Лян Фан.

Юншэн как мог успокаивал меня в детстве и оберегал, заступался перед взрослыми, если слышал, что кто-то меня обижает, и даже взял клятву с Фана, что тот будет приглядывать за мной, если ему… нужно будет уехать.

Не знаю, чувствовал ли брат, что ему отведено на жизнь всего двадцать лет. Иногда я видела грусть в его взгляде. Сколько бы он ни изучал математику, физику и химию, я знала, он верит мне. Верит, что Алая мантия «общается» со мной, верил, что шмели и земля Янцзы каким-то магическим образом слышат меня и способны откликнуться на зов.

Он и Лян Фан были моими защитниками, моими доблестными воинами. Парни понимали друг друга с полуслова, и, когда стали старше, оба поступили в Народный университет, решив посвятить жизнь давней мечте – служению в полиции.

Лян Фан получил диплом. Мой брат «получил» свидетельство о смерти, ставшей такой же загадкой, как артефакты отца. Не было подозреваемого, не было улик, не было никаких свидетелей. Никто не знал ответа на вопрос – кто и за что убил двадцатилетнего парня.

Отец, Фан и я знали, что Юншэн украл из дома половинку бусины дзи. Спустя несколько часов брат был уже мертв, а бусина исчезла, осталась только бечевка. Но бусина оказалась слабой зацепкой. В ее божественное происхождение следователи не верили. Мало ли что там привиделось больному старику, молившемуся под испепеляющим солнцем дни напролет! Нашел в земле сувенирную безделушку, которые по тысяче продают в каждой лавке, и уверовал в магическое происхождение.

Отец не стал спорить со следователем. Он боялся, что если покажет тому гуань дао в прозрачном саркофаге, то меч заберут на экспертизу и отдадут в музей, а его обвинят в воровстве и присвоении культурного достояния. Вот почему никто не смел заходить в кузницу.

Но мы с братом не единожды сумели нарушить тот запрет – столь притягательным был для нас меч и шесть его нефритовых колец. Рукоять из дерева, а на месте крепления лезвия – алые ленты.

Юншэн бережно прикасался к прозрачному стеклу саркофага, шепча чуть слышно:

– Чайные кусты растут. Оружие – здесь. Осталось понять секрет бусины дзи, – заявил он, рассматривая светящуюся лунным светом сталь. – Когда вырасту, найду нужные книги и прочитаю иероглифы. Вот увидишь!

Я уже их прочитала, но это была тайна.

Слово звучало так же, как имя моего чайного божка: «Маофэн», но произносить его я не решалась.