Капля крови на бусине дзи - Чак Элла

В том гробу отец действительно похоронил себя. Вместе с телом брата была погребена душа отца, давно забывшего про второго ребенка.

Отец винил себя в смерти Юншэна.

Это он не благословил его на обучение в университете и переезд в город. Это он не разговаривал с ним пять лет и только на пятидесятилетие, когда отец изо всех сил скрывал, как сильно он ждет приезда сына, и когда прятал слезы, стоило тому показаться на проге, только тогда отец обнял своего наследника. Как обнимал он его, закрывая крышку гроба, отдав четыреста тысяч юаней [9] за организацию похорон и покупку кладбищенского участка, земли для которого в Китае почти нет.

В рот брата отец вложил настоящую золотую монету, решив не использовать имитацию: глину или бумагу ради экономии, что не было запрещено. Отец делал все, чтобы в загробном мире его сын ни в чем не нуждался. Он сжег столько ритуальных денег, домов, драгоценностей, мобильников, часов, машин и одежды из бумаги, что теперь у брата всего в сто раз больше, чем было здесь – в мире людей.

Через год в день памяти отец сжег целый бумажный дворец в три метра высотой, картонный поднос с такой же картонной едой (брат частенько перекусывал чем-то подобным в забегаловке «Горизонт»). В огонь летели бумажные слуги, оборудование для подводного плавания, горные лыжи, постельное белье, ботинки, разрисованные в стиле известного бренда… и только одну фигурку мать не позволила спалить.

– Остановись! – она преградила собой кострище, – это… это…

Лоб отца блестел каплями пота, а грудь тяжело вздымалась:

– Проститутка это! – выдавил он. – Скоро я найду ему мертвую жену. А пока довольно и девки!

– Мертвую жену?.. – повторила мама и попятилась, пока я пряталась за углом, подслушивая и подглядывая.

На сжигание ритуальных денег [10] отец и маму брать не хотел, но она просто шла за ним следом, пока он и пятеро нанятых в помощь людей тащили, а потом собирали дворец из ста помещений для брата, при жизни делившего комнатку в подсобке с четырьмя сотрудниками продуктовой лавки.

– Это не законно… это запрещено почти сто лет – женить на мертвых… Очнись! Сына нет! – пыталась она отговорить мужа.

– Он есть! Он в ином мире, жена. Его грезы [11] закончились, и он пробудился! – Отец швырнул картонную проститутку в яркой короткой юбке розового цвета в пламя. Оголодавший всполох лишил ее «одежды», а заодно «кожи» и «костей» за пару мгновений. – Он живет… там. И ему понадобится жена. Я отправлю ему такую! Куплю и отправлю!

– Ты, – мама схватилась рукой за сердце, – скоро ты отправишь ему мать! Меня ты тоже сожжешь?

Такие похороны через кремацию оплачивались государством ради экономии земли, еще и выплачивали небольшое пособие семье.

– Ступай домой. Говорил остаться, нет же, увязалась!

– Так получилось, – кивнула она, – что я за тобой на привязи шла двадцать пять лет. Потерпи всего день и делай с поводком что хочешь.

Я вжалась в стену, когда по контуру моей тени юркнула тень матери. Она уходила прихрамывая, держась за плечо. На рассвете ее нашли на автобусной остановке. Без признаков жизни, без дыхания и сердцебиения.

Отец отправил ее к брату самым дешевым способом, как она и предполагала, путем сжигания, а прах развеял над морем. Правительство вернуло отцу половину зарплаты среднего по доходам ханьца [12].

Единственное, что хотелось сжечь мне, – криминальный отчет и заключение, в котором я дам брату ответ о том, кто его убил и за что.

Ни отец, ни мать, ни я… ни полтора миллиона служащих полиции этого не знали.

Брата нашли, лежащего лицом вниз. Его нос и рот были погружены в лужу крови. Правая рука вытянута над головой, кулак сжат, а в нем бечевка, на которой не оказалось отцовской бусины дзи.

Он выкрал бусину, когда приезжал на юбилей. Вероятно, кража (заимствование, по его мнению) артефакта была главной причиной приезда.

Я спрашивала про бусину Лян Фана, но он ничего не знал о причине любопытства брата и почему тот спустя пять лет вернулся за артефактом.

– Не бойся, Шэнь, – произнес Лян Фан то же самое, что всегда говорил мне в детстве, – я буду заботиться о тебе. Помнишь, как я говорил про нас?

Я кивнула:

– Что я ваша нить и вечно таскаюсь следом за тобой и братом как пришитая?

– Ты наша ниточка, на которой держится все. Дружба, воспоминания, давно ушедшее время, которое я никогда не забуду. Я обещаю, никто не обидит тебя. Я никуда не денусь, Шэнь-моя.

Этим именем с нежным окончанием «моя» называл меня только Лян Фан. Я никогда не спрашивала, почему он называл меня именно так, прибавляя еще два иероглифа: «мо» и «йа».

Мне нравилось быть его, хотя бы на словах.

– Ты найдешь убийцу брата, Фан? – Я уставилась на него, стараясь не моргать.

– Я начну свою службу с поиска убийцы. Сделаю все, что смогу, и никогда не перестану искать преступника.

Я посмотрела в небо, вслед исчезнувшему шмелю.

– Юншэн скрывал от нас что-то… Я не знала, как и чем он жил все эти пять лет, когда сбежал из дома.

– Он работал и учился.

– Он… изменился. Возмужал, погрустнел, но это не важно.

– А что тогда?

– Я знаю, когда врут, Лян Фан. Брат соврал мне. Он промолчал и не рассказал о чем-то важном. Кажется, он даже поверил в богов и начал читать те же книги, которые читала я, интересоваться историей Янцзы.

– Книги про пчелку?

– Про небесного шмеля, Лян Фан. Даже брал свиток по особому разрешению университета.

– Откуда ты это знаешь?

– Видела его фамилию и имя на библиотечной карточке. Он верил в науку, а не в магию. Но… в этом и была его тайна. Он что-то узнал. Поэтому пришел за бусиной.

– Иероглифы, – предположил Фан, – что, если он узнал, как их прочитать?

Фан не знал, что зашифрованное слово на бусине – «Маофэн», но я была не готова произносить таинственное слово, опасаясь, что на доли секунды меня снова швырнет в галактику пристанища небесного шмеля размером с Марс.

– А эти пчелы, то есть шмели, что они делают? Ну, по легенде? – поинтересовался Фан.

– По легенде… Черно-золотые кольца на их шубке – это кольца времени. Они меняются то благими событиями, то печальными. Шмели могут даровать перерождение души. Если убить шмеля, то весь мир вокруг исчезнет. Все наше прошлое, настоящее и будущее. Как будто нас никогда не было. И таких шмелей может быть миллиарды, столько же, сколько мы видим звезд.

– А шмелей можно убить?

– Никто не знает как, но если это случится, то, что видишь, что было или будет, никогда не наступит для тебя.

– В школе перед контрольной я иногда хотел, чтобы завтра не наступило! – Фан дернул уголком губ, и мне не удалось понять, поверил он мне или воспринял шмелей как миф.

Опустив глаза, я тихо прошептала:

– Я бы хотела, чтобы не наступило сегодня. Чтобы длилось вечное вчера, – я обернулась к плантации чая, – когда Юншэн был жив.

Лян Фан подошел ближе. Он был высоким, и я не поднимала голову, но судя по звуку его голоса, он опустил подбородок, чтобы видеть меня. Если я подниму глаза, наши взгляды встретятся. Что я и сделала, вспомнив, как Юншэн не боялся бороться за свое счастье. Подняв взгляд к Лян Фану, я подошла к нему вплотную, разве что крыло шмеля могло проскользнуть между нами. Солнце давно село, и ослепить меня могли только серебряные нити луны.

– Мне… нужно время, – прозвучали слова Лян Фана.

К чему они относились? К расследованию смерти Юншэна? Или ему нужно время, чтобы решиться на поцелуй? Может, все куда банальнее и он говорил о кольцах времени небесного шмеля, о минутах, которые он не хочет потерять?

Лян Фан не мог не чувствовать и не знать, что нравится мне, и то, что в детстве он всегда пытался быть рядом, давало надежду, что наше притяжение взаимно, но еще ни разу он не сделал первого шага в ответ на тысячи моих шагов.