— Батюшка… а это… — я кивнул на перстень.
Настоятель мгновенно убрал руку под стол, будто я увидел что-то неприличное.
— Это не твое дело, — сказал он жестче.
— Конечно, — покорно ответил я. И тихо добавил: — Я просто не хочу, чтобы меня снова «вразумляли».
Он посмотрел на меня долго, оценивающе.
Потом встал и подошел к шкафу. Достал оттуда маленький сверток.
— Хлеб, — сухо произнес он. — Только никому не говори, откуда он у тебя.
И это было важнее всего: тайный дар всегда порождает зависимость. Он уже начинал строить из меня «своего личного» сироту.
Я взял сверток обеими руками, как положено мальчишке. Но внутри с удовлетворением отметил другое: я только что показал ему, что его лицензированная магия не всесильна. И сделал это так, что он не сможет никому настучать на меня, не признав при этом, что применил внушение с превышением допустимых норм.
Мой принцип сработал: чужая сила, чужая инфраструктура, чужой регламент стали моими рычагами.
— Иди, — сказал настоятель. — И запомни: если ты и правда особенный, это не повод гордиться. Это повод молчать.
Я поклонился и направился к двери.
У порога я на секунду остановился и аккуратно, незаметно прислушался к эфиру. И сразу понял еще одну вещь: в кабинете настоятеля был отдельный узел подпитки, мощнее общего приютского. Под полом, ближе к иконам. Там стояла реликвия или кристалл, на котором держалась половина местных чар.
Значит, один из следующих шагов мне тоже ясен.
Сегодня я выжил и получил крышу чуть повыше.
Завтра я найду доступ к этому узлу.
А послезавтра у «Никодимовской ямы» может появиться новый хозяин.
Глава 9
Я вышел из кабинета настоятеля с тем же видом побитого щенка, с каким в него входил. Разве что внутри теперь что‑то тихо урчало. Но не от голода, а от удовлетворения.
В руках у меня был сверток с хлебом. В рукаве — проволочный ключ, нагретый от недавнего разряда. В голове — новая схема приютской сети, с жирной точкой там, где под полом кабинета располагался узел подпитки.
Семен ждал меня в коридоре.
Он пытался держать себя так, будто у него все под контролем, но рука, которой он опирался на косяк, все еще подрагивала. Взгляд метался — ко мне, к двери, к перстню настоятеля, руку которого он краем глаза ухватил, когда я выходил из кабинета.
— Ну? — рявкнул он, но голос прозвучал глуше обычного. — Че тебе батюшка сказал?
Я пожал плечами, стараясь, чтобы жест вышел по подростковому неуклюжим.
— Сказал, что я буду при нем, — прозвучал мой тихий ответ. — Послушником. Писать, считать… помогать.
Семен замер.
— При нем? — переспросил он, не веря своим ушам.
— И что… — я чуть понизил голос, — что вам лучше лишний раз меня не трогать. Он и так заметил… — я взглядом указал на свои синяки, — как вы перестарались.
Семен побледнел еще больше. На секунду его лицо стало почти белым под тусклой щетиной.
— Врешь, — выдохнул он, но в интонации не было уверенности. — Ничего он такого не говорил.
— Можете сходить спросить, — пожал плечами я. — Я подожду.
Он дернулся, как от пощечины. И, похоже, тут же понял, что этот вариант для него явно не подходит. Из двух страшных вещей — моего ведьмачества и недовольства настоятеля — в его маленьком и узком мирке второе было гораздо опаснее.
— Ладно, — процедил он. — Посмотрим, сколько ты у нас тут протянешь, умник.
Но рука его ко мне так и не притронулась. Он развернулся и двинулся вперед, к спальне, грохоча сапогами по полу чуть сильнее обычного, чтобы хоть немного сохранить лицо.
Я вернулся в общую спальню не побежденным, но и не победителем. Скорее — чужим.
Когда мы вошли, все разом притихли.
Те, кто сидел на нарах, делали вид, что ковыряются в ногтях или поправляют свои тряпки, но взгляды невольно скользили в мою сторону. Кто‑то шепнул: «к настоятелю водили», «живой вернулся». Кто-то неприязненно хмыкнул: «ведьмак».
Я прошел мимо, не реагируя, словно ничего не произошло. Незаметно перекинул сверток из-под рубахи себе под подушку — хлеб пока был только моим. Но предназначался не только для меня.
Мышь высунулась из‑за нар, будто настоящая полевка из норки — носом вперед.
— Ну? — прошептала она, когда фигура Семена исчезла из поля зрения. — Тебя… не сослали в рудники?
— Как видишь, пока нет, — ответил я таким же шепотом. — Буду при настоятеле.
Глаза у нее округлились.
— То есть… с бумагами? — в ее мире это звучало почти как «на троне».
— С бумагами, — кивнул я. — И, возможно, с ключами.
Последнего она не поняла, но запах выгоды уловила. Глаза у нее сузились, взгляд стал еще внимательнее. Она хотела еще что-то сказать, но в этот момент приютский колокол прозвонил общий сбор на утреннюю молитву и завтрак.
* * *
Кирпич объявился чуть позже, когда нас уже погнали на работу — кого на двор, кого на кухню, кого в мастерские. Утреннюю дозу полоскания он забрал еще вчера вечером, слив ее в неизвестно где раздобытую бутылку.
Опухоль на его щеке заметно спала. Не полностью, конечно, но от ярко‑красного флюса остался лишь плотный опухший валик. Лицо все еще было перекошено, но взгляд — уже ощутимо трезвее.
Он перехватил меня у выхода во двор, как будто бы случайно.
— Ну что, лекарь, — произнес он негромко, чтобы Семен, стоящий у двери, не услышал, — ночью не сдох, зуб не вывалился.
— Уже хорошо, — ответил я. — Как боль?
— Еще есть, — признал он. — Но… не рвет. Раньше, как отдаст в висок — хоть волком вой. Сейчас тупо ноет. И спал. Два раза просыпался, но не от того, что зуб ломило, а по привычке.
Это была высшая похвала.
— Продолжим, — коротко произнес я. — Три дня еще — и сможешь даже яблоком хрустнуть. Только не сразу.
Он поморщился.
— На яблоки еще заработать надо, — буркнул он. Секунду помолчал, а потом вдруг добавил, отводя взгляд: — И да. Я своим скажу, чтоб тебя… — он поискал подходящее слово, — меньше дергали. Пока ты мне нужен.
— Уже неплохо, — кивнул я. — Скажи еще, что меня к настоятелю перевели. Пусть знают, что, если кто меня сильно помнет, настоятель вопросы задавать начнет. А вопросы сверху здесь никому не нужны.
Кирпич удивленно хмыкнул.
— Ишь ты, тонко режешь, — заметил он почти с уважением. — Скажу. Только учти, Лис… — он ткнул мне пальцем в грудь, едва не поставив там новый синяк, — если зазнаешься — сам первым по лестнице полетишь. Я таких «особенных», знаешь где видел.
— А я таких «вожаков», — спокойно ответил я. — Вчера один такой меня убить пытался. Не срослось.
Кирпич на секунду потерял дар речи. Затем угрюмо ухмыльнулся, поднял кулак и… нехотя опустил обратно.
— Вали отселе, червь бумажный, — толкнул он меня рукою в плечо, да так, что я отлетел. — Пока я добрый.
* * *
Меня действительно ждала другая работа.
Вместо того, чтобы таскать ведра или разгружать повозки приказчиков, меня отправили помогать при канцелярии. Официально — за старательность и «некоторые способности к грамоте». Неофициально — чтобы убрать с глаз Семена раздражающий фактор, но при этом продолжать держать под надзором.
Меня посадили за маленький столик, выдали гусиное перо, простую железную перочистку, чернильницу и стопку сероватой, шершавой бумаги.
— Писать умеешь? — насмешливо спросил помощник настоятеля, сутулый парень в сером, не то монах, не то писарь.
— Немного, — уклончиво ответил я.
«Немного» означало, что я писал каллиграфией, которой учили сына дворянского рода, быстро, без клякс, помнил все уставные формы и даже пару древних стилей. Но показывать это сразу было бы глупо.
Мне дали образец — расписку о выдаче пожертвования: «Принято от купца такого‑то столько‑то ведер крупы для потреб сирот…» и велели переписать.
Я вывел первую строку нарочито неровно, будто вспоминая буквы. Вторую — чуть ровнее. К третьей рука якобы вспомнила правильный наклон и пропорции, но с легкими огрехами, которые мог бы допустить смышленый мальчишка, учившийся у какого‑нибудь полуграмотного дьячка.
