Пристанище Ноль. Первая крутка - Родович Арон

Мы залегли за трансформаторной будкой (настоящей), и я долго смотрел на портал в упор.

И чем дольше смотрел, тем больше он мне не нравился — профессионально не нравился. Края дыры не рвались, а пульсировали. Ритмично. С задержкой после каждого третьего толчка, как... я поймал себя на том, что считаю: раз-два-три-пауза. Раз-два-три-пауза.

— Млякс. Это не механизм.

— А что это?

— Это сфинктер. Канал живой. Смотри: перистальтика. Он не открыт — он проглатывает. Всё, что идёт через него, он проталкивает порциями, как пищевод. А якорь твой костяной — это не деталь. Это позвонок.

— Хозяин, я сейчас не понял, стало ли мне спокойнее.

— Мне стало. Живое — это по моей части. У живого есть физиология, а у физиологии есть слабые места. — Я перевёл взгляд на пандус из чёрного стекла. — Смотри, как оно устроено: порция проходит — края сжимаются — три секунды канал слепой и глухой, он занят глотком. В эти три секунды он не пропустит подкрепление, даже если привратники его вызовут.

— А привратники?

— А привратники стоят по бокам от пасти. Как зубы мудрости: вроде есть, а в жевании не участвуют... Геннадьич, у тебя в рюкзаке трос был.

— Был. — Геннадьич уже разматывал. — Между стоек натянуть?

— Между стойкой и кольцом пандуса. На голень им, обоим сразу не надо, хватит одного. Второго я беру на дубинку и веду на трос. Ты со спины. Млякс...

— Я мораль поддерживаю!

— Ты считаешь глотки. Вслух. От паузы до паузы.

Дальше всё прошло не по плану, потому что по плану не проходит никогда.

Начало было образцовым: я вышел из-за будки, шарахнул дубинкой по баскетбольному щиту, и «БУ-ОНК» в утреннем дворе получился особенно оскорбительным — с эхом, с перекатом, с личным оттенком. Первый привратник развернулся всем корпусом, засёк меня и пошёл — тяжело, разгоняясь, как шкаф с горки. Голенью он зацепил трос и лёг с грохотом, от которого подпрыгнула сетка на кольце.

— Есть! — заорал Млякс. — Готовь второго!

Второго готовить не пришлось: второй готовил меня. Он не побежал следом за первым — он пошёл по дуге, отрезая меня от будки, и вот это уже было отклонение от плана: сторожа, который думает, в смете не значилось. Геннадьич в три прыжка добрался до лежащего и работал монтировкой по затылочной пластине — звук как на рельсовых работах, — а мой привратник тем временем перешагнул трос. Аккуратно. Глядя на меня. Демонстративно.

— Он перешагнул! — сообщил Млякс.

— Вижу!

— Он умный!

— Вижу!!

— Может, у них поменяться?!

Привратник взял разгон. Я побежал — не от него, к пандусу, потому что бежать от существа с ногами в мой рост можно только в некрологе, — и Млякс с плеча орал счёт: «Раз! Два! Три! ПАУЗА!» На «паузе» канал ушёл в глоток: края сжались, гул сел на октаву, туман втянуло. Слепой, глухой, занятый. Привратник за моей спиной вдруг сбился с шага — я не сразу понял почему, а когда понял, полюбил физиологию ещё сильнее: его канал тоже не видел. Сторож без хозяина за спиной оказался просто большим существом на скользком стекле.

[Убит: привратник-страж, ранг C.]

— первый, от Геннадьича. Мой ещё жил и разворачивался.

Якорь-позвонок торчал у нижнего края рамки — жёлто-костяной, в палец толщиной у основания, гладкий от туманного ветра. Я примерился и ударил дубинкой — раз. «БУ-ОНК». Второй. За спиной привратник восстановил равновесие и пошёл на пандус — я слышал, как трещит под ним чёрное стекло.

— ХОЗЯИН, СЗАДИ!

— ЗНАЮ!

Третий удар. «КРРК».

Позвонок хрустнул.

Канал не схлопнулся — он поперхнулся. Края дыры свело судорогой, туман втянуло обратно, и привратника, уже занёсшего надо мной руку, повело в сторону вместе со всей его массой: пандус под ним пошёл трещинами и просел. Существо, всю жизнь простоявшее у пасти, впервые почувствовало, что пасть умирает, — и издало вопль тоскливого служебного отчаяния. Монтировка Геннадьича, прилетевшая с разбега снизу, поставила в этом вопле точку. Добивали вдвоём, деловито, без комментариев — за эти дни у нас выработалась целая культура производства.

[Убит: привратник-страж, ранг C.]

Портал закрывался, стягиваясь к центру, как зрачок на свету.

И в последнюю секунду, в сжимающейся красной щели, я увидел глаз.

Не привратника. По ту сторону канала, далеко и близко одновременно, к щели прижался кто-то большой. Глаз был жёлто-оранжевый, в два ряда век, и он смотрел не на портал, не на разрушенный якорь — он смотрел на меня. Спокойно. Внимательно. Запоминая.

Я знал эти веки. Я сидел у их хозяина на колене.

Щель схлопнулась.

[Задание выполнено: малый портал закрыт.]

[Награда: 800 пепла. Бонус за скорость: 120.]

Пепел с привратников собирали в четыре руки — вернее, в две руки и одну ладонь: Геннадьич попробовал, у него получилось, и по его лицу прошло то же самое выражение тёплой газировки. С двух тел ссыпалось честных двести.

[Получено: пепел — 97.]

[Получено: пепел — 103.]

[Баланс: 2081.]

— Две тысячи восемьдесят один, — сказал Геннадьич, глядя в свои буковки, где значилось его. — А у меня четыреста тридцать семь. Слушай, а этот твой... финансовый. Он мои может к твоим перекинуть? Расписка же.

— Могу! — немедленно отозвался Млякс. — Внутренний перевод между клиентами одного распределителя! Комиссия...

— Млякс.

— ...ноль, — с болью закончил Млякс. — Ноль комиссия. Семейный тариф. Никому в Пределе не рассказывайте, меня засмеют.

Геннадьич сматывал трос. Млякс прыгал по пандусу и орал что-то победное про баланс.

А я стоял и смотрел на пустое место в воздухе, где только что был глаз.

— Хозяин! Двадцать восемьдесят один! Ещё один портал — и долг закрыт! Ты чего застыл?

— Млякс. Кто с той стороны кормового канала?

— Как кто. Кормовая база Предела, распределительный узел, дежурный по каналу...

— А кто может подойти к дежурному каналу и смотреть через него, когда канал глотает?

Млякс перестал прыгать.

— Никто, — сказал он тихо. — Каналом во время глотка пользоваться нельзя. Это все знают. Кроме тех, кому можно всё.

Утро вставало над школьным двором — обычное, розовое, с птицами, которым не было дела до конца света. Я потрогал манок на груди, зачем-то пересчитал баланс и подумал, что бонус за скорость мы, кажется, получили не только от системы.

Вельфей нашёл меня раньше Взыскателя. Вопрос теперь был другой: почему он просто смотрел — и чего он ждёт?

Глава 10

— ДЕРЖИТЕСЬ! — заорал Млякс за миг до того, как пол ушёл из-под ног.

Я не удержался. Никто не удержался, если честно, но я не удержался с особым позором — сначала меня понесло на печку, потом от печки, потом стол поймал меня бедром — тем самым местом, которым я в прошлой жизни уже знакомился с краем лабораторного стола. Организм отметил симметрию. Организм у меня вообще любит симметрию — синяк слева, синяк справа, красота, хоть в атлас.

Изба скрипнула всеми венцами разом, как старушка, которую подняли с лавки без предупреждения. Ложка с кружкой сыграли на полке короткий концерт для двух инструментов. Образец 1 — кисть охотника, моя гордость, мой единственный вклад в науку этого мира — пополз по полке к краю, тяжело, всеми своими сочленениями, и я поймал его в прыжке, которого устыдился бы любой вратарь, потому что вратари хотя бы падают красиво.

— Кисть цела! — доложил я, лёжа на полу и держа её над собой, как кубок.

— Он спасает руку мертвеца, — сообщил Млякс потолку. — В доме, который трясёт неизвестно что. Носитель. У тебя иерархия ценностей — как у сороки после сотрясения.

— Это ценный препарат.

— Это дохлая конечность!

— Одно другому не мешает.

Геннадьич поймал падающий термос жестом вратаря сборной — вот у кого с красотой падений всё в порядке, — а Соня, единственная из всех, засмеялась. Она сидела на лавке, вцепившись в край обеими руками, болтала ногами в такт качке и смотрела на нас сияющими глазами человека, которому наконец-то включили аттракцион.