Пристанище Ноль. Первая крутка - Родович Арон

— Я начинаю вами гордиться. Это худшее, что со мной случалось.

Совет держали быстро, потому что тридцать четыре минуты — это тридцать четыре минуты, а у нас ещё никто не умел грабить склады. Во всяком случае, коллективно.

— Мы с Соней в избе, — сказала Вера раньше, чем я открыл рот. — Дверь на засов. Топорик у меня.

— Я и не собирался...

— Собирался. У тебя было лицо человека, который сейчас начнёт распределять женщин и детей. Распределяй демонов.

Соня немедленно потребовала уточнений — почему в избе, если снаружи интереснее, и можно ли ей хотя бы «посмотреть на склад одним глазочком, я умею тихо». Вера ответила взглядом. Я в очередной раз отметил, что взгляд у неё работает эффективнее моего манка — Соня свернула переговоры мгновенно и отступила на заранее подготовленные позиции — к окну, откуда «всё равно всё видно».

— Я пойду, — Геннадьич уже набивал рюкзак, и качка ему мешала ровно настолько, насколько мешает профессионалу — никак, просто движения стали шире. Трос. Фонарь. Отвёртка. Моток проволоки. Термос — термос он положил с той же серьёзностью, что и трос. — Склад — это же склад. Я на складах полжизни. Что там может быть, чего я не видел.

— Многое, — честно сказал Млякс.

— Ну вот и посмотрим.

Пока Геннадьич собирался, изба качнулась глубже обычного, и Веру повело — прямо на меня. Я поймал её за талию, она поймала меня за плечо, и секунды полторы мы стояли, как два аспиранта, потянувшихся к одному микроскопу и не решивших, кто уступит. От её волос пахло дымом и хозяйственным мылом. Организм — молодой, двадцатипятилетний, наглый организм, доставшийся мне по акции «минус двадцать лет», — отреагировал на это с энтузиазмом, которого я не заказывал. В сорок пять я бы просто извинился. В этом теле я извинился, покраснел и ещё секунду не отпускал, и все три пункта организм выполнил без согласования с научным руководителем.

— Качает, — сказала Вера, отстраняясь. В глазах у неё было что-то подозрительно похожее на смех.

— Качает, — согласился я голосом на пол-октавы ниже обычного и пошёл искать, чем занять руки. Руки нашли образец 1 и переложили его на полке подальше от края. Полегчало. Вот что значит якорь на здоровую психику.

Млякс тем временем вёл инструктаж — бегал по лавке туда-сюда, как лектор вдоль доски, и загибал пальцы:

— Значит, так. Склад — это туша. Большая мёртвая туша-платформа, внутри отсеки. Кормовые брикеты нас не интересуют, это прессованная тоска, её даже гончие едят с выражением. Интересует пепельный резерв — у каждого склада есть касса на текущие расходы. И капсульный фонд — то, что распределители не успели раздать. Всё это в учётном отсеке.

— А в учётном отсеке что?

— А в учётном отсеке, — Млякс притормозил, и хвост его сделал петлю, — сидит проблема. Штатная. Расскажу на месте, не хочу, чтобы вы передумали раньше времени.

— То есть проблема такого размера, что мы можем передумать?

— Проблема такого характера, что вы не поверите, пока не увидите.

Ожидание — крючок, лучший в арсенале, и знал я это профессионально, по чужим историям болезни. В учебнике по аддиктологии, страница сорок семь, прекрасным казённым языком объяснялось, что пик дофамина приходится не на выигрыш, а на предвкушение. Я цитировал эту страницу студентам. Я делал по ней доклад. И теперь стоял посреди качающегося двора и чувствовал, как эта самая страница работает по мне — система тянула из меня предвкушение, за которое люди платят кошельком и головой. Приём я узнал в лицо и придержал за шкирку. Предвкушать было некогда. Надо было считать.

Мозг считал сам, без разрешения. Касса склада — сколько в кассе? Тысяча? Три? Военное время, склад не снабжался — может, и пусто... а может, наоборот — всё, что не успели вывезти на фронт. Капсулы. Серые по десять, это если по закупке, а в базарный день... Плюс брикеты, брикеты можно скормить гончим, гончие — это охрана, охрана — это порталы без потерь, порталы — это пепел, пепел — это...

— Хозяин считает, — доложил Млякс Геннадьичу, не оборачиваясь. — Видишь, глаза остановились, а губы шевелятся? В такие моменты его нельзя трогать. Можно только страховать.

— У нас в бригаде один так в лотерею играл, — кивнул Геннадьич. — Всю получку — на билеты. Тоже губами шевелил.

— И чем кончилось?

— Гаражом. Он с горя гараж построил. Руки-то золотые.

— Вот! — Млякс поднял палец. — Вот поэтому я и не мешаю. У этого — вон, целое поселение с горя получается.

Я хотел возразить, но осёкся — потому что и правда уже прикинул, сколько циклов грузового перехода уйдёт на кассу, фонд и корм. Только считал я не барыш. Считал, на сколько дней это накормит подвалы за стеной и хватит ли поднять долг, оставшись с запасом. Тот, из бригады Геннадьича, спускал получку на билеты ради шевеления в груди. У меня в груди было пусто и деловито — там лежал долг на две пятьсот, подписанный кровью, и его надо было закрыть. Считал я по работе. Этому меня учили тридцать лет, и апокалипсис методичку не отменил.

[Расчётное время контакта: 00:09:00.]

Девять минут мы стояли у стены зала и смотрели, как на ней — напротив моей всегдашней двери — медленно прорисовывается второй контур. Шире. Выше. С косой штриховкой по периметру, какой в моём мире метят грузовые зоны, и я в который раз подумал, что у бюрократии, видимо, единый предок во всех вселенных, как у позвоночных.

Качка стихала. Пристанище доворачивало — мягко, длинными полудугами, и в этих полудугах было что-то от того, как крупное животное устраивается на лёжку — не спеша, всем весом, с одним точным движением в конце. Пол качнуло в последний раз. Где-то в глубине стен прокатился гулкий костяной лязг — звук, с каким сцепляются вагоны, если бы вагоны были живыми и делали это добровольно.

[Стыковка выполнена.][Открыть грузовой переход?]

Мы стояли перед новым контуром втроём — я с дубинкой, Геннадьич с рюкзаком и монтировкой, Млякс с лицом приговорённого к премии. Четвёртый, которому предстояло всё это пересчитать по описи, ждал нас там, внутри, — но об этом я тогда ещё не знал.

— Порог там тоже пять кило? — деловито спросил Геннадьич.

— Грузовой переход — это грузовой переход, — оскорбился Млякс. — Тонна за цикл. Мы же не в гости. Мы по накладной.

— По какой накладной?

Пока контур дорисовывался, Млякс провёл строевой смотр. Обошёл нас с Геннадьичем кругом, как прапорщик — новобранцев, и остался недоволен всем.

— Значит, так. Легенда. Я — распределитель седьмой смены, следую с грузом особого назначения, вы — конвой. Хозяин. Сделай лицо конвоя.

Я сделал.

— Это лицо человека, который спасает руку мертвеца из банки. Мне нужно лицо существа, которому скучно, тяжело и давно не платили.

— Так мне и правда давно не...

— ВОТ! Вот это лицо! Держи его. Геннадьич — идеально, не меняй ничего, у тебя от природы конвойная фактура. Монтировку на плечо. Не как оружие — как инвентарь. Оружие вызывает вопросы, инвентарь вызывает уважение.

— А если спросят, что за груз особого назначения? — спросил я, удерживая на лице скуку, тяжесть и невыплаченную зарплату.

— Не спросят. Груз особого назначения потому и особого, что про него не спрашивают. Спрашивают про накладную.

Из окна избы на нас смотрела Соня — приплюснув нос к стеклу и одобрительно показывая большой палец. Конвойная фактура Геннадьича ей явно нравилась.

— По той, — сказал Млякс, и в голосе его впервые за вечер прорезалось что-то от прежнего ларёчного величия, — которую я сейчас придумаю.

[Открыть грузовой переход?] — терпеливо повторила система, и палец мой уже лежал на подтверждении, когда мозг — с опозданием на полсекунды, как всегда в этом теле, — подал голос из заднего ряда — склад четыреста лет стоит на мёртвом маршруте, снабжение срезано, сводки врут... так почему у него до сих пор ДЕЙСТВИТЕЛЕН стыковочный протокол — и кто все эти четыреста лет его продлевал?

Глава 11