Пристанище Ноль. Первая крутка - Родович Арон

Я молчал, наверное, дольше, чем следовало. Во мне опять было два специалиста. Один — человек, которому только что описали существо, приговорённое к работе с рождения, и человеку было не по себе. Второй — биолог, и биолог, стыдно признаться, был в восторге — облигатный симбиоз с документом. Симбионт документации. Никакая эволюция до такого не додумается сама — такое можно только вывести, специально, зная, чего хочешь, и тот, кто это вывел, хотел, чтобы учёт вёлся вечно.

— И этот кладовщик, — сказал я, — четыреста лет сидит на мёртвом маршруте. Один. С книгой.

— Да.

— Ему же не платят.

— Ему начисляют, — поправил Млякс. — Это разные вещи. Начисляют исправно, а получить можно только на базе снабжения, а база снабжения — по ту сторону закрытого маршрута. У них там, — он неопределённо повёл лапой вверх, где, по-видимому, размещалось всё демоническое мироустройство сразу, — это считается нормально.

— У нас тоже, — сказал Геннадьич. — Ты не думай, что удивил.

Третий поворот мы прошли уже тихо — Млякс поднял лапу, и разговоры кончились сами. Потому что из-за стены, из-за костяной переборки с последней табличкой, доносился звук.

Счёты.

Я знал этот звук. Его нельзя спутать ни с чем, если ты хоть раз сдавал отчёт в бухгалтерию старой школы — сухие костяшки, щелчок, прогон, щелчок. Размеренный, нечастый — костяшка в три-четыре секунды. Звук не работы даже, а тика: так тикают часы, которым некуда спешить.

— Он что, работает? — одними губами спросил я. — Четыреста лет? Без поставок?

— Он сверяет, — так же тихо ответил Млякс. — Книга живая, ей надо шевелиться. Нет прихода — сверяешь остатки. Четыреста лет одни и те же остатки, хозяин. Представь себе эту опись.

Я представил. По спине, между лопаток, прошёл холод, не имеющий отношения к температуре — обычная моя реакция на цифры, у которых нет конца. Четыреста лет умножить на триста шестьдесят с чем-то местных суток, умножить на одну опись в сутки... Я оборвал себя. Есть подсчёты, после которых сложно вступать в отношения с их результатом.

— План такой, — зашептал Млякс. — Я захожу первый. Официально. С накладной. Вы — за мной, на два шага, молча, с лицами. Говорю я. Что бы он ни спросил — говорю я. Если он потянется к красной жиле над конторкой — вот тогда можете говорить вы, но уже громко и руками.

— Что за красная жила?

— Тревожная. Сигнал на базу приписки.

— На базу, которая четыреста лет не отвечает?

— Протокол не спрашивает, отвечает ли база. Протокол спрашивает, подан ли сигнал.

Учётный отсек открылся за переборкой сразу, без прихожей, — круглая камера, и первое, что сделал мой глаз, ещё до всякого кладовщика, — побежал по стеллажам. Стеллажи шли вверх и терялись в темноте, честно, без метафор — фонарь Геннадьича доставал ярусов до шести, дальше угадывались только рёбра полок. Брикеты — но уже не штабелями, а перебранные, сорта по сортам. Ящики. Ящики с капсулами — серые россыпью, как галька, в открытых лотках. Синие — в ячейках, каждая в своём гнезде, как патроны. И отдельно, на уровне груди, на подкладке из чего-то тёмного — два футляра, длинных, узких, с фиолетовым отливом в шве.

Дофамин не спрашивает разрешения. Страница сорок семь, я всё помню, я сам это преподавал: предвкушение бьёт сильнее выигрыша. Знание не помогло ни на грамм. Рот наполнился слюной, честной павловской слюной, как у собаки на звонок, и я стоял в тёмном мёртвом складе и хотел эти лотки так, как никогда не хотел ни одного гранта.

А потом фонарь дошёл до центра камеры, и я увидел конторку.

Она не стояла на полу — она из него росла. Костяное основание расширялось книзу и уходило в пол без шва, одним материалом, как дерево уходит в корень. На конторке лежала книга. Учётная. В полтуловища размером — не моего туловища, — с переплётом, отполированным до костяного блеска тысячами прикосновений, и от нижнего угла переплёта уходила вниз цепочка. Тонкая. Тускло-жёлтая. Она свешивалась с конторки, шла коротким провисом — и входила под кожу существу, которое сидело за конторкой и спало.

Кладовщик был похож на Млякса — так, как гербарий похож на лето. Тот же вид, та же порода — уши, морда, четырёхлапая посадка. Но серый до белёсости, будто его четыреста лет вымачивали в проявителе, сплющенный, как всё, что долго лежит под тяжестью, и высохший до состояния, когда о существе хочется говорить «экземпляр». Глаза закрыты. Голова опущена. А лапы — лапы работали. Во сне, сами, с той механической точностью, какая бывает только у движений, протёршихся до подкорки — костяшка, щелчок, прогон, щелчок.

Цепочка под кожей шевелилась в такт — чуть-чуть, у самого входа под шкуру, там, где ткань наросла вокруг звеньев валиком, старым, застарелым, как нарастает кожа вокруг вросшего кольца. Я смотрел на этот валик и чувствовал, как у меня самого чешется грудина. Есть вещи, которые тело примеряет на себя без спроса.

— Худой какой, — прошептал Геннадьич, и в его шёпоте было чистое, без примесей, сострадание завхоза к запущенному объекту. — Довели.

Млякс расправил несуществующие плечи, выставил перед собой накладную — лист, исписанный за время стыковки таким казённым почерком, что от него пахло приёмной, — и сделал три шага вперёд. Кашлянул.

Счёты замерли.

Тишина, которая наступила, была хуже любого звука: четыреста лет в этой камере что-то тикало — и перестало. Из-за нас.

Один глаз кладовщика открылся. Мутный, жёлтый, он навёлся на Млякса не сразу — сначала прошёл мимо, вернулся, сфокусировался, как старый объектив. Второй глаз догнал первого с опозданием и уставился при этом немного в сторону — у них тут это, видимо, семейное.

— Заявок нет, — сказал кладовщик. Голос у него был как сами счёты — сухой, костяной, разложенный на щелчки. — Приёма нет. Выдачи нет. Смена не окончена.

— Приёмка груза особого назначения, — отчеканил Млякс и положил накладную на конторку жестом, которым вручают верительные грамоты. — По форме сто двенадцать дробь шесть.

Глаз кладовщика опустился на лист. Второй глаз продолжал изучать что-то левее моего плеча, и я поймал себя на том, что тоже туда покосился.

— Форма сто двенадцать дробь шесть, — проскрипел кладовщик, — отменена. Циркуляром от третьего дня девятой луны. Действует форма сто двенадцать дробь восемь.

— Циркуляр какого года? — не моргнув, спросил Млякс.

— Года Жёлтой Кости.

— Ага. — Млякс выдержал паузу, которую в его исполнении я уже научился опознавать как разбег. — А Год Жёлтой Кости был до закрытия маршрута или после?

Костяшка на счётах щёлкнула — одна, сама, вне ритма. Я почти услышал, как в высохшей голове проворачивается арифметика.

— После, — признал кладовщик.

— То есть циркуляр пришёл на закрытый маршрут.

— Циркуляры поступают вне зависимости от...

— То есть, — Млякс упёрся лапами в конторку и подался вперёд, — на этом складе циркуляры получают, а жалованье — нет?

Второй глаз кладовщика медленно, со скрипом, съехал с точки левее моего плеча и сфокусировался туда же, куда первый. На Млякса. Оба сразу. И в этих двух мутных желтках проступило выражение, которое я видел на симпозиумах у людей, услышавших наконец доклад по своей теме.

— Вы... — начал он, и голос его дрогнул на щелчке. — Вы из инспекции по труду?

— Хуже, — сказал Млякс скорбно. — Я коллега.

Кладовщик приподнялся над конторкой — насколько пустила цепочка, то есть на ладонь, — и всмотрелся. Фонарь Геннадьича давал немного, бляшки под потолком ещё меньше, но кладовщику, похоже, хватало. Он смотрел на Млякса долго, поворачивая голову то одним глазом, то другим, как птица, и с каждым поворотом что-то в его высохшей морде оттаивало.

— Распределительный контур... — проскрипел он. — Седьмая смена... Клеймо на левом ухе, недостача на правом... Млякс?! Млякс, распределительный, седьмая смена?! Ты же пропал! Тебя же в сводке провели как утраченного при обратном захвате! Я сам вносил! Собственной лапой — «утрачен, списанию не подлежит, числить за фондом»!