Пристанище Ноль. Первая крутка - Родович Арон

— Книгу никто не спишет, — сказал я. — Наоборот. У меня Пристанище без учёта: жители не переписаны, фонд не описан, склад — вот, весь этот, — сейчас поедет к нам без единой накладной. Мне нужен учётный отсек. Штатный. С книгой и с тем, кто умеет с ней обращаться. Это не плен, Зузлик. Это перевод. На действующий объект.

Оба глаза кладовщика съехались на мне — медленно, с усилием, как прожектора.

— На действующий... — повторил он. — С оборотом?

— С ежедневным.

— С приходом и расходом?

— Приход, расход, жители, долги, кредитная линия. — Я загибал пальцы. — Инвентаризация не проводилась ни разу. Вообще ни разу, с основания.

Зузлика передёрнуло. Целиком, от ушей до хвоста, — так вздрагивают от скрежета по стеклу.

— Ни разу, — прошептал он с ужасом, в котором явственно проступало вожделение. — Дикий фонд. Целина... — И тут же, спохватившись, выставил лапу: — Условия. Я обязан выдвинуть условия, без условий перевод недействителен.

— Выдвигай.

Он выдвинул. Из недр конторки появилась чистая костяная табличка, и Зузлик, диктуя сам себе вслух, начал составлять документ, который я про себя озаглавил «Договор о добровольном пленении» — пункт первый — учётные часы не более... он покосился на Млякса, Млякс показал четыре лапы... не более шестнадцати в сутки («Зузлик, это называется отдых, тебе понравится»). Пункт второй — доступ к описи беспрепятственный. Пункт третий — довольствие натуральное, от пыли отказ («смело, — оценил Млякс, — я бы торговался»). Пункт четвёртый...

— Отпуск, — подсказал я.

Счёты выпали у Зузлика из лап.

— Что такое «отпуск»? — спросил он осторожно, как спрашивают о процедуре, которая может оказаться болезненной.

— Это когда смена окончена, а ты жив, — объяснил Млякс. — Идёшь куда хочешь, делаешь что хочешь, и никто не имеет права дать тебе циркуляр.

— Так не бывает.

— У людей бывает. Я проверял. У них вообще, Зузлик, много интересного. У них есть изба. Печка — это как жаровня, только никого не жарят. И девочка у них есть, которая назовёт тебя котиком, — готовься заранее, это не лечится.

— Котиком, — повторил Зузлик без всякого понимания, записал в табличку «котиком (уточнить)» и вернулся к соединительным союзам, которых в его документе было больше, чем содержания.

Пока он скрипел, я разглядывал красную жилу над конторкой. Вблизи она была толще, чем казалась, — с палец, глянцевая, вживлённая в свод аккуратным хирургическим швом, и уходила куда-то в тело склада, к передатчику, которого никто из живых, вероятно, уже не видел.

— Зузлик. А ты её когда-нибудь дёргал?

Скрип прекратился.

— Один раз, — сказал он, не поднимая головы. — На двести одиннадцатом году. Не по регламенту — регламентных оснований не было. Просто... смена шла, опись сходилась, и я вдруг понял, что не помню, какой у голосов звук. Не команд из циркуляра, а голосов. И дёрнул.

— И что?

— Через шесть лет пришла квитанция. — Он выдвинул нижний ящик конторки, достал костяную карточку, затёртую по краям так, как затирают только то, что часто держат в лапах. — «Сигнал принят. Основание не установлено. Ожидайте».

Он подержал карточку и убрал обратно, в ящик, где она лежала, судя по всему, на почётном месте — единственный за четыреста лет документ, адресованный лично ему.

— Я ожидаю, — пояснил он. — Формально визит вашего Пристанища может быть ответом на тот сигнал. Сроки реагирования нигде не оговорены.

— Зузлик, — сказал я, — мы пришли тебя грабить.

— Не порть мне формулировку, — попросил кладовщик и дописал в таблицу пункт: «Прибыли по сигналу. Опоздание: 189 лет — в пределах допустимого». После чего поднял на меня глаза. — Последний пункт. Цепь.

В отсеке стало тихо. Даже Млякс не нашёлся сразу.

— Её нельзя снять, — сказал Зузлик ровно, заранее, как говорят о давно решённом. — Крепление пожизненное. Я спрашивал. Писал запрос, ещё в первую сотню лет — процедура открепления существует? Мне ответили: существует. Акт списания единицы. Посмертный.

— Дай посмотреть, — сказал я.

Он замер. Я обошёл конторку — Млякс дёрнулся было, но промолчал, — и присел возле кладовщика на корточки. Вблизи было видно то, чего не давал фонарь издали — цепочка входила под кожу на груди, и ткань вокруг звеньев наросла валиком, но валик был... я осторожно, двумя пальцами, как на приёме, отвёл крайнее звено. Зузлик задышал часто, но не отстранился. Валик был рыхлый по краю. Не сросшийся монолитом, как я боялся, — наросший. Слоями. Как нарастает мозоль — тело не приняло цепь, тело всего лишь сдалось и застроило её, слой за слоем, четыреста лет.

— Больно? — спросил я.

— Что именно?

— Вот это. Постоянно.

Зузлик посмотрел на меня так, будто я спросил, мокрая ли вода.

— Это учётная связь, — сказал он. — Она не бывает больно. Она бывает всегда.

— Понятно, — сказал я, поднимаясь. — Значит, так. Резать по живому не будем. Будем по документам. Млякс, если единица числится утраченной при прорыве, а фонд захвачен целиком — книга уходит в трофеи вместе с носителем. Так?

— Так.

— А трофей поступает на баланс нового владельца. Значит, связь книги с фондом Предела разрывается в момент захвата. Юридически.

Млякс и Зузлик переглянулись. Потом оба посмотрели на цепочку.

— Юридически, — медленно сказал Млякс, — да. Физически это цепь.

— Физически это биология, а биология слушается статуса, я это здесь уже видел. — Первой мыслью было расщепление. Раз связь — два пальца, и нет связи. Первая мысль была плохая. Цепь вросла, а расщеплять по вросшему — это операция на живом, а не жест. Вторая мысль была лучше.

Я вытащил из-за пояса дубинку. Ту самую «Дубинку Убедительности» из синей крутки — ранг D, двести ударов по паспорту, из которых я истратил пока меньше десятка. — Зузлик. Как кладовщик кладовщику: вот стоит твой новый фонд. Целый, дикий, неописанный. По одну сторону цепи — четыреста лет остатков. По другую — целина. Скажи сам, как правильно оформить.

Зузлик посмотрел на цепь. На книгу. На меня. Потом взял книгу обеими лапами, прижал к себе — и развернулся так, что цепочка легла на край конторки, натянутая, открытая.

— Актом приёма-передачи, — сказал он твёрдо. — Единовременным.

Дубинка сказала «БУ-ОНК». Звук был совершенно не юридический.

Звено лопнуло у самого валика — сухо, легко, как лопается то, что четыреста лет ждало разрешения. Зузлик покачнулся, вцепился в книгу, и я приготовился ловить, потому что по всем законам физиологии после четырёхсот лет связи должно было...

Ничего не должно было. Зузлик стоял. Держал книгу. Оборванный хвостик цепочки свисал у него с груди, и кладовщик смотрел на него сверху вниз с выражением, для которого в моём словаре нашлось только одно слово, и слово было — оторопь.

— Я её держу, — сообщил он. — Руками. Просто руками. Она не... она же всегда тянула. Всегда. Я думал, это она меня держит, а это... — он поднял голову, и оба глаза впервые за вечер смотрели ровно, в одну точку, на нас. — Это я её держал?!

— Поздравляю с переводом, — сказал Млякс севшим голосом и отвернулся. И меня не обманул — я успел увидеть, как он провёл лапой по морде. Оба прослезились, просто один — по протоколу скорби о телеге, второй — без протокола вообще.

А потом книга шевельнулась.

Сама. В лапах Зузлика. Переплёт приоткрылся, страницы пошли — не ветром, не от толчка — они перелистывались с сухим шелестом, одна за другой, все четыреста лет остатков подряд, до чистых листов в конце. И на первом чистом листе, сверху, поверх старой графики, начала проступать строка. Свежая. Жирная. Заголовочная.

— Она пишет, — прошептал Зузлик, не дыша. — Она пишет ПРИХОД. Млякс. Она четыреста лет не открывала раздел прихода. Я думал, он у неё атрофировался...

Мы сгрудились над книгой все, включая Геннадьича с монтировкой. Строка дописалась, высохла и встала — аккуратная, казённая, бесповоротная.

И я прочитал её — переводить не понадобилось, книга уже писала для нового фонда, — и почувствовал, как по хребту, от затылка вниз, проходит тот самый холод, с которым я в этом мире уже почти сроднился — мы ещё не вынесли со склада ни единого брикета, а в графе «приход» стояли три позиции.