Операция "Эликсир" (СИ) - Рюмин Сергей

— Да ну? — в её голосе прозвучала насмешка.

— Я сейчас живу в деревне, работаю там же, — сообщил я. — У меня есть соседка, очень интересная женщина. Вам просто необходимо с ней встретиться и пообщаться. Я думаю, что все ваши проблемы сами собой бы после этого решились.

Наталья Михайловна недоверчиво посмотрела на меня:

— Ты это серьезно, Ковалев? Ты предлагаешь мне ехать в деревню? Уж не хочешь ли ты предложить мне там работать?

— Нет, работу я вам в деревне не предлагаю, — ответил я. — У вас есть четыре часа времени? Полтора часа туда, полтора обратно. Час — на беседу и прочие возможные задержки. К пяти часам будете дома.

— Извини, Антон, — она впервые назвала меня по имени. — У меня нет никакого желания куда-то ехать.

Наталья Михайловна вяло улыбнулась, покачала головой.

Нам принесли приборы, хлеб, салаты.

— Приятного аппетита, — сказал я. — Здесь очень вкусно готовят!

— Взаимно! — отозвалась она.

Мне почему-то совсем не хотелось убеждать её с помощью конструкта подчинения. Хотя это было сделать достаточно просто.

— Вкусно, — похвалила салат Наталья Михайловна, расправляя плечи и глубоко вздыхая. Она определенно была голодна! Только воспитание не позволяло ей это показать. Нами принесли котлеты с отварным картофелем. И это блюдо не встретило у неё неприятия.

Наконец под кофе она посмотрела на меня и (собственно, на что я и рассчитывал), улыбаясь, сказала:

— Обещаешь к пяти часам меня вернуть?

Сытая женщина — добрая женщина.

— Конечно! — обрадованно заявил я. — Едем!

До Кутятино мы добрались меньше, чем за полтора часа, хотя я старался особенно не гнать. О моём стиле вождения Наталья Михайловна промолчала, хотя, честно говоря, я почему-то ожидал похвалы. Ни вопросов, ни комментариев я не услышал в отношении дороги, куда мы едем и прочее. Она промолчала, когда я свернул на проселок из Кутятино. Только молча удивленно подняла левую бровь (до чего же у неё это получалось возбуждающе красиво!), когда я произнес заклинание «короткой дороги».

Я остановил машину у своего дома.

— Это мой дом, — сообщил я. Улица деревни была пустой: ни жителей, ни живности. Только за моим забором радостно поскуливал-подвывал Кузька.

Наталья Михайловна вышла из машины, одернула юбку, осмотрелась, улыбнулась:

— У тебя тут пастораль прямо! И дом прямо терем какой!

— Я старался, Наталья Михайловна, — ответил я сухо. — Хотя до терема ему далеко.

— Что дальше? В гости к тебе пойдём?

— С вашего позволения, Наталья Михайловна, мы сначала сходим к тетке Цветане, — сообщил я. — А потом уж по ситуации. Захотите, я вас обедом покормлю, не захотите, сразу домой отвезу.

— Хозяин вернулся! — калитка распахнулась, на улицу степенно вышел домовой Авдей Евсеевич, поклонился мне, поздоровался. — Здравствуй, хозяин! Здравствуй, хозяйка!

На домовом была длинная белая рубаха навыпуск с вышивкой по вороту, поверх неё нарядная безрукавка с меховой оторочкой, синие мешковатые штаны в полоску, заправленные в коричневые кожаные сапожки. На голову Евсеич нацепил темно-синий картуз с лакированным козырьком.

Наталья Михайловна остолбенела, выдавила:

— Здрасьте!

— Здравствуй, Авдей Евсеевич! — я тоже поздоровался, обозначил поклон. — Ставь самовар, а мы пока к тетке Цветане сходим.

— Ждёт она вас, — сообщил Евсеич. Тут же из калитки колобком выкатился Кузька, ткнулся мне в колени. Я присел, потрепал его, погладил, чмокнул в черный нос. Кузька, получив от меня свою порцию ласки, рванулся к Наталье Михайловне, но вдруг замер, повел носом, задрал голову, взглянув девушке в глаза, потом осторожно подошел, принюхался. Учительница безбоязненно протянула руку, погладила его по лобастой голове. Кузя оглянулся на меня и тихонько отошел. Евсеич громко хмыкнул, буркнул:

— Вон оно как!

— Это кто? — удивленно спросила Наталья Михайловна у меня, когда мы отошли от моего подворья.

— Домовой мой, — как можно равнодушнее, мол, так и надо, сообщил я.

— Домовой⁈ — взвилась учительница. — Ты так спокойно говоришь об этом! Домовой!

— Тсс, — я приложил палец к губам. — Сейчас вы всё поймете.

Едва мы подошли к подворью тетки Цветаны, как калитка, словно сама, открылась, приглашая нас войти. Я прошел первым.

Цветана ждала нас у крыльца, неожиданно поклонилась мне в пояс, поздоровалась. Такого приветствия я не ожидал, замешкался, но быстро соориентировался, поздоровался и представил их друг другу. Наталья Михайловна робко поприветствовала бабку из-за моей спины.

— Антон! — тут же заявила тетка Цветана. — Ты иди покамест к себе, а мы поговорим здесь о своём, о бабском. Иди, милок, иди!

Я такой напористости совсем не ожидал. Мне это совсем не понравилось.

— Тётка Цветана, — сказал я и погрозил ей пальцем. — Имей ввиду. Сама понимаешь, чтоб ничего там! Голову враз откручу. Ты меня знаешь!

Цветана отнюдь не испугалась, с пониманием мне кивнула:

— Мы, как закончим, — добавила она. — К тебе придем.

— Хорошо.

Я ушел к себе. В беседке Евсеич уже разжег самовар, выставил две чашки, вазочки с вареньем и сушками, поставил сахарницу. Кузька опять требовательно ткнулся мне в колени, гладь, мол, хозяин!

— Иль свой кофий будешь? — его переход на просторечье меня веселил. — Басурманское варево?

— Евсеич, вот что ж ты язык-то уродуешь? — заметил ему я. — Ты ж сколько книжек перечитал! «Евгения Онегина» наизусть знаешь! А разговариваешь как дед старый неграмотный!

На чердаке заброшенного дома, полуразвалившейся избы, откуда я забрал домового, оказалась большая библиотека. Умерший хозяин дома, как потом поделился домовой, был сыном «бывших», из дворян, которые скрывались здесь, в деревенской глуши от советской власти. Так домовой приобщился к литературе. Чтение ему понравилось. После переселения ко мне, Авдей Евсеевич потихоньку перетаскал к нам на чердак все книги оттуда. Чему я был только рад.

Евсеич засмеялся и заявил:

— Я домовой, живу в деревне, вдали от цивилизации. Мне положено таким языком изъясняться!

— Ладно, Евсеич, — я сел за стол. — Объясни мне, зачем ты к нам вышел, перед Натальей нарисовался, хозяйкой её назвал?

Домовой взгромоздился на стул, усаживаясь напротив меня, осмотрелся вокруг:

— Хозяин, я ж вижу! Цветана — белая ведьма. А белые ведьмы, они когда-то от берегинь пошли, понимаешь? Гостья твоя — тоже ведьма, только не осознавшая своей силы, и тоже белая. Только, если брать по нитям родства, по крови, то она ближе к берегиням, чем Цветана, будет! Ты видел, как Кузьма на неё отреагировал? Что собаки, что волки ведьм на дух не переносят, что белых, что черных, а её он принял. Стало быть, ближе она к берегиням, чем та же бабка. Вот какая штука-то…

Я впал в ступор, потёр затылок. А домовой продолжал:

— Если ты её хозяйкой в дом введешь, семья ваша наикрепчайшей станет, семя здоровое у вас будет, а детки пойдут — одно загляденье! Глядишь, и род чародейский возродится.

— Евсеич! — возмутился я. — Она старше меня на восемь лет! Или на семь…

Я задумался, посчитал. Нет, всё-таки на семь.

— Хозяин! — отмахнулся домовой. — Вам вместе жить лет пятьсот, а то и больше… Вы ж чародеи, порой, поболе нас живёте…

Я так и замер с открытым ртом. 500 лет! Я даже об этом и не задумывался раньше.

— Смотри-ка, — Евсеич ткнул пальцем в огород. — Дед лесовик к нам в гости пожаловал!

По огороду к нам важно вышагивал лесной Силантий Еремеевич, тоже весь нарядный, в новой телогрейке, что я ему привез, начищенных до блеска, пахнущих свежим березовым дегтем, черных сапогах.

— Здравствуй, Антон! — церемонно протянул мне руку лесовик. — Говорят, ты хозяйку в дом привёл?

— Здравствуй, Силантий Еремеевич! — я пожал протянутую руку. — Присаживайся, чай пить будем.

Домовой налил еще одну чашку, придвинул гостю сахар, бараночки-сушки. Еремеич сделал глоток, другой, разгрыз сушку, снова глотнул чаю, посмотрел на меня.